Мир, каким я его вижу - Эйнштейн Альберт

Тогда возникает вопрос: почему вообще слова учёного способны влиять на мир? Разве наука не про факты, а политика не про интересы? Эйнштейн сам много раз показывал, что интересы без языка превращаются в грубую силу, а язык без внутренней честности – в пропаганду. Его высказывания действовали не потому, что он мог «приказать», а потому что он умел обозначить границы, за которыми начинается деградация. Он говорил о войне так, что она переставала быть «героическим сюжетом» и снова становилась тем, чем является: разрушением человеческой личности. Он говорил о свободе преподавания так, что это переставало быть «внутренним делом университета» и становилось вопросом здоровья общества. Он говорил о международных институтах так, что в них начинали видеть не бюрократию, а попытку заменить грубую силу правом. Его влияние было влиянием не власти, а ясности: ясность иногда слабее танков, но она долговечнее их оправданий.

Эта книга собрана именно так, чтобы вы услышали эту ясность без музейной позолоты. Здесь Эйнштейн не «бронзовый». Он может быть резким, ироничным, иногда парадоксальным. Он может ошибаться в прогнозах и недооценивать инерцию политических механизмов. Но почти всегда он точен в главном: когда общество начинает требовать от человека отказаться от самостоятельности мысли ради удобного единодушия, оно делает шаг к рабству – пусть даже под приличными словами. И когда государство начинает просить у науки не истины, а полезной легенды, наука перестаёт быть наукой и становится обслуживанием силы.

Поэтому читать этот том лучше всего как непрерывный разговор о человеческом достоинстве в век, когда достоинство постоянно пытались заменить дисциплиной, страхом, национальным тщеславием или технологической «неизбежностью». Эйнштейн интересен тем, что он сопротивлялся всем этим заменам одним и тем же способом – простым и требовательным: он настаивал на праве личности думать и на обязанности личности отвечать за последствия своих мыслей. В его мире не существует удобного разделения на «моё» и «не моё», если на кону – судьба человека как личности.

И, пожалуй, самое важное: он был великим учёным именно потому, что умел удивляться. Удивление – это не романтика. Это интеллектуальная дисциплина: способность не принимать привычное за истину. В науке это приводит к открытиям. В общественной жизни это приводит к сопротивлению возведения зла в норму. Эйнштейн, кажется, понимал это глубже многих: тот, кто разучился удивляться и сомневаться, становится легко управляемым – и легко согласным на жестокость, потому что «так принято».

1. Жить не зря: смысл, ценность, внутренний компас

Как я вижу мир

(Перевод с нем. “Wie ich die Welt sehe”.)

Как странно устроена наша участь, участь земных людей! Каждый из нас здесь – лишь ненадолго, как на коротком визите. Он не знает, ради чего пришёл, хотя порой ему кажется, будто он это чувствует.

Но если смотреть без особой глубины – с точки зрения повседневной жизни, – становится ясно другое: мы существуем для других. Прежде всего – для тех, от чьей улыбки и благополучия целиком зависит наше собственное счастье; но также и для множества незнакомых нам людей, с чьими судьбами нас связывает нить сочувствия.

Каждый день – бесчисленное количество раз – я вспоминаю, что моя внешняя и внутренняя жизнь держится на труде людей, живущих сейчас и уже ушедших, и что я обязан напрягать силы, чтобы отдавать в той же мере, в какой получал – и всё ещё получаю.

Мне близка умеренность; и нередко меня тяготит чувство, что я присваиваю себе больше человеческого труда, чем необходимо. Различия между социальными классами я не считаю справедливыми и, в конечном счёте, вижу в них опору на силу. Я также убеждён: простая и нетребовательная внешняя жизнь полезна каждому – и телесно, и душевно.

В философском смысле я вовсе не верю в человеческую свободу. Каждый действует не только под внешним принуждением, но и согласно внутренней необходимости. Афоризм Шопенгауэра: «человек может делать, что хочет, но не может хотеть того, чего хочет» – с юности жил во мне; и при виде жизненных тягот, а тем более при собственных тяготах и тяготах других людей, он снова и снова становился для меня утешением и неиссякаемым источником терпимости.

Это сознание благотворно смягчает чувство ответственности, которое так легко становится парализующим; оно мешает нам относиться слишком серьёзно и к себе, и к другим – и ведёт к такому взгляду на жизнь, в котором юмору тоже принадлежит законное место.

Спрашивать о смысле или цели собственного существования – равно как и существования живых созданий вообще – мне всегда казалось бессмысленным с «объективной» точки зрения. И всё же у каждого человека есть идеалы, которые задают направление его стремлениям и его суждениям.

В этом смысле удобство и счастье никогда не казались мне самоцелью (этическую основу такого рода я называю идеалом свиного стада). Идеалами, которые освещали мне путь и снова и снова наполняли меня мужеством жить, были доброта, красота и истина.

Без чувства внутреннего родства с людьми близкого склада; без обращения к объективному – к тому вечному, недостижимому до конца, что живёт в искусстве и в научном поиске, – жизнь показалась бы мне пустой. А банальные цели человеческих усилий – собственность, внешний успех, роскошь – с ранних лет казались мне презренными.

Моё страстное чувство социальной справедливости и социальной обязанности всегда странным образом соседствовало с резко выраженным отсутствием потребности в непосредственной близости с людьми и человеческими общностями. Я – настоящий одиночка: государству, родине, кругу друзей, да и даже тесной семье я никогда не принадлежал всем сердцем; рядом со всеми этими связями во мне неизменно жило чувство отчуждения и потребность в одиночестве – чувство, которое с возрастом только усиливается.

Ты очень остро, но без сожаления ощущаешь границы взаимопонимания и согласия с другими. Да, человек такого склада теряет часть беззаботности и невинной лёгкости; зато он становится гораздо менее зависим от мнений, привычек и приговоров окружающих – и меньше рискует строить внутреннее равновесие на столь ненадёжном основании.

Мой политический идеал – демократический. Каждый должен быть уважаем как личность, и никто не должен быть обожествлён. Ирония судьбы в том, что другие люди оказывали мне куда больше восхищения и почитания, чем я заслуживал, – и не по моей вине. Вероятно, это идёт от желания – для многих невыполнимого – понять те немногие мысли, которые я в непрерывной борьбе нашёл своими слабыми силами.

Я прекрасно понимаю: для достижения любой организованной цели необходимо, чтобы кто-то мыслил, распоряжался и нёс общую ответственность. Но ведомые не должны быть принуждаемы; они должны иметь возможность выбирать руководителя. Автократический строй принуждения, по моему убеждению, быстро вырождается: насилие всегда притягивает людей морально неполноценных, и, как мне кажется, это почти закон – что у гениальных тиранов наследниками оказываются негодяи.

По этой причине я всегда был страстным противником таких систем, какие мы ныне видим в Италии и в России. То, что в Европе демократическая форма управления попала в немилость, нельзя сваливать на сам демократический принцип; виной – нестабильность верховной власти и обезличенный характер выборного механизма.

Мне кажется, Соединённые Штаты Северной Америки в этом отношении нашли верное решение: они избирают на достаточно долгий срок ответственного президента, обладающего такой властью, чтобы действительно быть носителем ответственности. В то же время я ценю в нашем государственном устройстве более широкую заботу об индивидууме в случае болезни и нужды.

Но подлинно ценным в человеческом механизме я считаю не государство, а творческую и чувствующую личность. Только она создаёт благородное и возвышенное; тогда как толпа как таковая остаётся тупой в мышлении и тупой в чувстве.