Рыжая Соня и песчинка в жерновах судьбы (СИ) - Спарк Бейли

Внутри было прохладно и темно. В центре возвышался грубый каменный алтарь, а за ним — огромная, высеченная из базальта статуя четырехрукой богини с нечеловеческим лицом.

Соня добралась до алтаря. Сил стоять больше не было. Она выронила топор, который с лязгом ударился о камень, и рухнула грудью на холодную плиту.

Последнее, что она видела перед тем, как сознание померкло, были каменные глаза богини, которые, казалось, смотрели на нее с мрачным удовлетворением. Кровь Ключа пролилась на алтарь. Врата открывались.

Эпилог. Под знакомыми звездами

Соня резко открыла глаза и рывком села.

Она инстинктивно сжалась, ожидая обжигающей вспышки боли от пробитых ребер, разорванного бедра и десятка других ран, полученных в схватке с наемниками и мирмидонцем. Но боли не было.

Ванирка недоверчиво ощупала свой бок, затем ноги. Кожа была гладкой. Там, где еще недавно зияли смертельные раны, остались лишь бледные, давно затянувшиеся шрамы. Не было ни лихорадки, ни слабости от потери крови. Напротив, она чувствовала себя так, словно проспала неделю на мягких перинах после сытного пира — отдохнувшей, посвежевшей и полной сил.

На мгновение в ее голове мелькнула шальная мысль: а не приснилось ли ей все это? Троя, Ахиллес, Египет, гигантский деревянный конь, амазонки и кентавры… Может, она просто наелась какого-то дурманящего корня в степи и отключилась в этих древних руинах?

Но стоило ей опустить взгляд, как эта мысль улетучилась. На ней все еще была чужая, бронзовая кираса амазонок, покрытая вмятинами и засохшей чужой кровью. Сама она была с ног до головы измазана грязью и сажей. А на каменном полу, рядом с алтарем, валялся ее верный ванирский топор — окровавленный, с глубокими зазубринами на сером лезвии, свидетельствующими о том, что он рубил не призраков, а божественную бронзу и прочные шлемы.

Нет, это был не сон.

Соня подняла голову и посмотрела на статую четырехрукой богини. Древнее божество невозмутимо взирало на нее пустыми каменными глазами, храня тысячелетнее молчание.

— Могла бы и объяснить, ради чего все это было, — проворчала Соня, поднимаясь на ноги и подбирая топор. Богиня, разумеется, не ответила.

Соня направилась к выходу из святилища. Снаружи мир потонул в серой пелене — шел густой, холодный ливень, превращая степь в сплошное грязевое болото. Идти куда-то в такую погоду не имело смысла, поэтому ванирка решила переждать непогоду под надежными базальтовыми сводами.

Собрав в углах храма сухой валежник и обломки старых деревянных балок, она развела небольшой костер. Желудок предательски заурчал — исцеление исцелением, а тело требовало пищи. Охотиться под ливнем она не собиралась, поэтому пришлось импровизировать. В своей походной сумке она нашла горсть дикого овса и несколько клубней съедобных кореньев, которые выкопала еще до битвы с кентаврами. Добавив к этому пучок дикого степного чеснока и набрав дождевой воды во вмятину чьего-то старого бронзового шлема, найденного у входа, она соорудила на огне некое подобие горячей похлебки. Вкус был пресным и отдавал медью, но горячее варево приятно согрело нутро и прогнало голод.

Пока за стенами храма шумел дождь, Соня сидела у огня, обхватив колени руками, и смотрела на пляшущие языки пламени. События последних недель проносились перед ее мысленным взором.

В чем был смысл этого безумного путешествия сквозь время и пространство?

Время от времени ей казалось, что она нащупывает ответ. Возможно, судьба того мира действительно зашла в тупик, и механизм истории нуждался во вмешательстве чужака, чтобы сдвинуться с мертвой точки? Она спасла Трою от резни (хотя бы на время), подарила Меланиппе жизнь, а царице Пентесилее и ее сестрам — славную, героическую смерть в бою за свою родину, а не бессмысленную гибель под чужими стенами на потеху олимпийским богам.

А может, смысл был в том, чтобы она сама поняла нечто важное? В том мире бронзы она увидела, что, как бы ни менялись декорации, доспехи и имена царей, суть человеческая остается неизменной. Жадность, гордыня и жажда крови правят миром во все эпохи. Но там же она нашла и настоящую доблесть, сестринство и верность, ради которой не страшно броситься под удар боевого молота.

Соня усмехнулась своим мыслям. Философия никогда не была ее сильной стороной. Боги плетут свои интриги, а смертные просто пытаются выжить, не потеряв чести. Богиня за алтарем продолжала загадочно молчать, предоставляя ванирке самой решать, какие уроки извлечь из пережитого.

Ближе к вечеру барабанная дробь дождя по каменным плитам стихла. Соня поднялась и выглянула наружу.

Тучи рассеялись, уступая место густой, бархатной тьме. Ванирка подняла голову и жадно всмотрелась в небо. На черном полотне ярко сияли созвездия. Вот Змей, вот Слон, а вот холодная, неподвижная Полярная звезда Севера.

Это были ее родные звезды. Не те чужие, незнакомые светила, что равнодушно взирали на пепелища Трои и Египта. Она дома.

С тяжелым вздохом облегчения Соня вернулась к угасающему костру, свернулась калачиком на своем старом плаще и, убаюканная тишиной родного мира, мгновенно провалилась в глубокий, спокойный сон.

На следующее утро степь умылась росой и сияла под лучами яркого солнца. Соня закрепила топор на спине, потянулась, разминая мускулы, и на прощание небрежно помахала рукой каменной богине.

— Бывай. И постарайся больше не втягивать меня в свои игры, — бросила она святилищу.

Она зашагала прочь от руин. Степь вокруг выглядела правильно. Сам воздух здесь был другим — он пах не горьким пеплом угасающих империй, а дикой, первобытной свободой. Он был пропитан магией Хайбории — жестокой, но честной магией ее времени. Никаких сомнений не оставалось: она вернулась в свою эпоху.

На ходу Соня продолжала лениво размышлять о цели своего путешествия, но эти мысли уже начали тускнеть, вытесняемые насущными проблемами. Ей нужна была нормальная еда, кружка холодного эля, лошадь и звонкая монета в кошеле.

Ближе к полудню на горизонте показалось облако пыли. Вскоре из него вынырнул отряд всадников, сопровождающий длинную вереницу навьюченных верблюдов.

Соня тяжело вздохнула. Меланхолия мгновенно испарилась. Она привычным жестом перехватила рукоять топора поудобнее, готовая к встрече с пустынными разбойниками или степными кочевниками.

Но в этот раз ей не пришлось ни с кем сражаться.

Когда караван приблизился, из группы всадников вырвался богато одетый человек в туранском тюрбане. Он осадил коня в нескольких шагах от ванирки и всплеснул руками так, что зазвенели золотые браслеты на его запястьях.

— Клянусь бородой Тарима! Неужели это Рыжая Соня?! — радостно завопил он. Это был Замора, туранский купец, которого она однажды вытащила из лап пиктов на границе Аквилонии. — Я думал, ты давно сгинула где-то на краю света! А ты гуляешь по степи пешком, словно нищенка!

— И тебе не хворать, Замора, — усмехнулась Соня, опуская топор. — Мой конь… скажем так, остался в очень далеких краях.

— О, это не проблема для моего каравана! — купец просиял. — Мне как раз позарез нужен надежный клинок. В этих степях в последнее время неспокойно. Я дам тебе лучшего верблюда, свежую воду и тройную плату золотом, если ты согласишься охранять мои товары до самого Аграпура! Что скажешь?

Соня посмотрела на пыльную дорогу, уходящую на восток, на суетящихся погонщиков и вооруженных охранников. Это был ее мир. Мир простых сделок, звонкого золота и понятных врагов.

— Разумеется, я согласна, — хищно улыбнулась Рыжая Соня. — Только прикажи своим людям достать мне бурдюк с вином. У меня в горле пересохло так, словно я не пила целую вечность.

Она запрыгнула на предложенного верблюда, и караван тронулся в путь.

…Эпохи сменяют друг друга, как волны в океане. Возвышаются и обращаются в прах великие империи. Забываются имена богов, и стираются из памяти подвиги героев, чьи кости давно истлели под песками времени.