Алхимик (СИ) - "Айлин"

Затолкнув эти мысли поглубже, я выспросила, где мне искать братца Ма, и уже собиралась попросить кого-то из детей проводить меня, как наткнулась на взгляд вдовы Шэнь и откинула эту идею. Было понятно, что искать Сяо Ма мне придётся идти самостоятельно, раз уж так приспичило. Разумеется, обострять ситуацию было не в моих интересах, так что искать дом мелкого паршивца мне предстояло одной, причём в том районе, где я никогда не была и, возможно, должна была бы держаться от него подальше, — в районе доков, где ближе к городской стене начинались районы нищеты. Далеко не самое безопасное место даже по описанию. Думаю, в любой другой ситуации я бы предпочла посидеть с вдовой Шэнь и поболтать о разном, дожидаясь, когда мелкий паршивец придёт сам, но мне приспичило. Мне было надо. Вот прям здесь и сейчас. Вдова Шэнь только покачала головой и напомнила, что осла надо будет забрать до захода солнца. Осла я, конечно, оставила, а вот деньги взяла. Понадеявшись на то, что мелкий уже договорился насчёт шкур, я прихватила местные крупные купюры — таэли, — ну так, на всякий случай.

Было интересно наблюдать, как менялся город в направлении доков: сначала центральная площадь сменилась богатыми кварталами с неспешной тишиной под сенью деревьев, растущих за высокими заборами, ворота в которые, тяжёлые и монолитные, охраняли каменные львы, затем сменялся районом попроще, где город робко и осторожно начинал оживать, ещё поглядывая на своего величественного и степенного соседа, потом в шум города вливалось всё больше и больше звуков: болтающие тётушки, матери, пытающиеся загнать детей домой, ругающиеся мужики, неспешно вышагивающая куда-то стража, при виде которой гул слегка приглушался, чтобы потом всколыхнуться с новой силой. Мимо меня взгляды людей скользили не задерживаясь, словно я была невидимка или настолько своя, что была до равнодушия привычна. При приближении гул сменялся звуком волн с реки и громкой руганью мужчин, делающих свою тяжёлую ежедневную работу. Здесь я замедлилась и принялась выискивать нужный мне дом. «Не доходя до доков, старая развалюха, не пропустишь, у него крыша когда-то зелёная была. А ведь приличная была семья», — пробормотала тогда Шэнь, сокрушаясь чему-то своему.

В общем и целом она была права. Мимо я не прошла, вот только по иной причине.

— Сукин сын! Я убью тебя, маленький зверёныш!

Я вздрогнула от крика. А следом услышала звуки избиения. В какой-то момент я затормозила, глядя, как рядом с неприметным старым домом с когда-то зелёной крышей высокий жилистый мужчина избивает свернувшегося в комочек ребёнка. Где-то внутри меня всё сжалось. И мне понадобилось, наверное, несколько секунд, чтобы между ударами этого бугая понять: избивает он братца Ма.

Мальчишка свернулся, стараясь защитить внутренние органы, плотно закрыл голову руками и, казалось, просто ждал, когда вспышка ярости пройдёт. А меня трясло. Я просто не понимала, как люди — а вокруг были люди — могли смотреть, как взрослый мужчина избивает ребёнка. Кто-то перешёптывался, и я ловила тихое: «Ну вот опять, сколько можно?» Кто-то равнодушно проходил мимо, а мужчина продолжал остервенело пинать ребёнка. Что-то словно приморозило меня к месту. Я не могла двинуться. И вместе с тем изнутри поднималась волна чистой, ни с чем не сравнимой ярости.

И, может быть, поэтому под влиянием этой самой злости, яркой и бескомпромиссной, когда я заорала:

— Оставь ребёнка в покое! — в этот момент мужика буквально снесло в сторону, впечатав в стену.

Сейчас я себя ощущала той самой фурией с картинок или из сказок. Возможно, у меня даже волосы шевелились. Я медленно, тяжело переступая, направилась к братцу Ма. А в это время бугай уже очухался.

— Сука! — заорал он. — Я тебя…

Начал было он, но вдруг захлебнулся словами. В его взгляде было что-то такое, словно он смотрел не на хрупкую девушку, а на самого настоящего монстра.

А я смотрела на него и не отводила взгляд. Мне казалось, я сейчас была в том же состоянии, в котором избивала тех самых парней, что покусились на Лу Шиань до того, как в её теле появилась я. Я не знаю, как в моей руке появилась тяжёлая палка — мусора здесь валялось немало, — но стало понятно: сейчас я буду кого-то бить.

— Госпожа, не стоит быть столь импульсивной, — раздался за спиной мягкий мужской голос, и я замерла, не в силах двинуться, словно скованная невидимой цепью, хотя в тот момент едва не развернулась и не врезала. Ведь нельзя же подходить к злой женщине со спины.

— Советчик нашёлся, — пробормотала я про себя, понимая, что ещё немного — и бить я буду не только бугая, но и обладателя мягкого голоса, потому что вот то чувство связности исчезало, истаивало, словно московский лёд под жарким сочинским солнцем.

— Разве госпожа не хочет помочь этому ребёнку? — взывать к моему здравому смыслу было решением спорным, но неожиданно сработавшим. Я чувствовала, как ярость медленно отступает. Желание разбить голову мудака, поднявшего руку на ребёнка, всё же пока никуда не девалось. — Даже если сейчас вы поднимете руку на его отца, будет ли это во благо сына? Ведь потом вы уйдёте.

Не хотелось признавать, что этот зануда за спиной был прав. Я могу спасти братца Ма один раз. А что потом? Скорее всего, побои станут только сильнее.

— Может быть, если благородная столь жаждет спасти этого ребёнка, ей стоит его выкупить?

Я обернулась, чтобы высказать непрошеному советчику всё, что я о нём думаю, но наткнулась на вуаль на шляпе вэймао с белым шёлком. Разглядеть лицо было невозможно. Но мужчина, стоящий передо мной, был, наверно, самым богатым человеком, которого я видела в этом мире. Его одежда из дорогого материала с богатой вышивкой, и на поясе — отделка, кажется, из нефрита. Ещё одно нефритовое украшение.

— Я благодарю господина за мудрый совет, — медленно цедя слова, выдавила я из себя и, повернувшись к мужику, спросила: — Сколько?

А бугай буквально просиял, потирая руки:

— Если хочешь этого паршивца, заплати мне один… — Он задумался и выпалил: — Нет, три таэля!

У меня дрогнуло сердце: это были крайне приличные деньги. Ну, пока я раздумывала, бугай выпалил:

— Нет, пять! Пять таэлей!

Это было уже чересчур. Я закусила губу, думая, как свести ситуацию к условной ничьей, и тут братец Ма открыл глаза. Надежда в его взгляде медленно угасала. Он тоже понимал, что за него запросили слишком много. Девушка, которую он видел два раза в жизни, даже если она ему помогла, совершенно не обязана выкупать его.

Сейчас мне снова, как никогда, захотелось оказаться в собственном мире, где можно позвонить в полицию или натравить на этого типа опеку. Я слышала шёпотки, из которых доносилось: «Опять бьёт», «Не повезло с сыном», «Не повезло с отцом». А меня снова начинала колотить.

Пять таэлей — это много. Ладно, выдохнула я. И среди толпы раздался тихий шёпот, только подтверждающий эту мою мысль: «Пять таэлей за уличного босяка — это много».

Братец Ма криво усмехнулся и медленно закрыл глаза, в которых была пустота. Бугай словно очухался от недавнего шока, встал, и в его взгляде мелькнула неприкрытая злоба. Я обречённо вздохнула и, окатив его презрительным взглядом, рявкнула так, что даже птицы замерли:

— Идём!

— Идём? Куда? — растерялся бугай.

— В ямэнь оформлять купчую, — отрезала я, прекрасно понимая, что в случае, если мужик передумает, а у меня на руках не будет документов, он может заявить, что я украла ребёнка, или будет требовать деньги бесконечно. На этом надо будет поставить точку.

— Зачем в ямэнь? — засуетился мужик. — Здесь же можно приказчика позвать. Позвать, благородная госпожа?

И столько подобострастия было в его голосе, что мне стало противно, но я распорядилась:

— Зови. — мне все-таки удалось не потерять некоторой внушительности.

И мы как-то буднично оформили купчую на ребёнка. Я выложила пять таэлей — дурацкая привычка носить с собой большие купюры на случай больших покупок. Бугай, довольный, грабанул их и, пританцовывая, вышел куда-то.