Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ) - Молотов Виктор

Чайник на плитке. Кофе из турки, две ложки, без сахара, вода с фильтра. Пока кофе поднимался, я прошёл в стационар на утренний обход.

Стационар встретил меня тёплым гулом вытяжки, запахом сосновой стружки из вольера Пуховика и слабой ноткой подгорелого хлеба от вчерашнего ужина животных. Я надел перчатки, подошёл к первой клетке.

Снежный барсёнок свернулся в плотный белый бублик, нос засунул в пах, хвост накрыл задние лапы. Я увидел его рёбра, ровно поднимающиеся и опускающиеся, посчитал частоту дыхания. Норма.

Пульс, проверенный через сенсор, браслета шёл ровно. Температура тела чуть выше его обычной, что соответствовало позе глубокого сна. Пуховик во сне дёрнул задней лапой, той самой, которая ещё месяц назад была парализована, и снова успокоился. Я улыбнулся.

Искорка в соседнем вольере, при моём появлении выползла из укрытия, подняла голову на длинной шее и щёлкнула языком. По её спине прошла волна тёплого свечения, оранжево-красного, как угли в камине. Она смотрела на меня круглыми чёрными глазами и помахивала хвостом по покрытию вольера.

Браслет показал стабильные показатели, температура каналов в норме, ядро ровное. Я просунул палец сквозь решётку, и Искорка тёрлась о палец гладкой горячей чешуёй, как кошка о хозяина.

Пухлежуй спал на боку всем своим объёмом, сильно сопел и пускал пузырь слюны на подстилку. Я не стал его будить, только проверил браслетом дыхание и пульс.

В норме. Попа у Пухлежуя торчала кверху, плоский хвост подрагивал во сне, и я подумал, что у этого зверя в принципе невозможно проверить параметры стресса, потому что стресса у него не существует как явления.

Феликс открыл один глаз, когда я подошёл, оценил меня и закрыл его обратно, давая понять, что вставать он не собирается. Перья у него были взъерошены, но в правильную сторону, что у этой совы означало хорошее настроение. Я поставил ему свежую воду и оставил на жёрдочке миску с зерновым кормом. Феликс одобрительно угукнул, не открывая глаз.

Дальше Шипучка.

Я подошёл к стальному террариуму и сразу понял: что-то не так…

Глава 10

Кислотный мимик не лежал в своём обычном углу под камнем. Он лежал на дне, в центре, на голом стальном полу, и бока у него вздымались часто, неровными толчками.

Шкура, которая у мимика всегда отливала ровным мокрым блеском, сейчас местами потускнела и собралась тёмными лохмотьями. Тонкие плёнки старой чешуи отслаивались по бокам, по плечам, по основанию хвоста, и тут же застревали. Прикипали к новому слою, образовали на спине тёмную сухую коросту.

Между лохмотьями, по бокам и под брюхом, проступила кислота. Она сочилась наружу мелкими каплями, собиралась в прозрачные густые лужицы у края тела и выедала маленькие точки на стальном полу. На месте этих точек оставались матовые ямки в металле.

Я нажал кнопку браслета и провёл сканером над террариумом.

Браслет выдал картинку, от которой у меня под рёбрами что-то остро дёрнулось.

Ядро мимика лихорадочно пульсировало. Хаотичный, прерывистый ритм с тяжёлыми перебоями каждые две-три секунды.

Вчера и позавчера сканер снимал ровную устойчивую синусоиду. Сейчас энергия Ядра скакала по графику зигзагом. Температура тела поднялась на полтора градуса, дыхательный ритм участился вдвое. На правом боку, под прикипевшим лоскутом старой кожи, я разглядел тёмное пятно. Застойную кислотную полость, которой некуда было выходить наружу, и она давила изнутри.

Я выдохнул через зубы.

«Сезонная линька», которую я ему диагностировал на прошлой неделе, превратилась в то, во что не должна была превращаться.

Старая кожа, у мимиков обычно отходящая чистым лоскутом за двое-трое суток, у Шипучки прикипела намертво и образовала непроницаемый панцирь. Этот панцирь не выпускал кислоту наружу. Кислота копилась в железах и под оболочкой ядра.

Дальше всё развивалось бы по простой схеме. Лопнут железы, кислота хлынет внутрь грудной полости, начнётся самопереваривание, мимик задохнётся в собственных продуктах метаболизма, и я останусь с трупом на руках и непонятным куском биологии, который никто из современных фамтехов не диагностирует, потому что таких случаев в учебниках нет.

Шипучка приподняла голову. Глаза у неё были замутнённые, с прокатывающейся плёнкой третьего века, и через эмпатию ко мне пришло короткое, обессиленное:

«Жжёт… изнутри… помоги… доктор…»

Меня словно обожгло вдоль позвоночника.

— Сейчас, — сказал я вслух. — Сейчас, маленький, держись.

Я подхватил террариум обеими руками. Стальной, тяжёлый, килограммов пятнадцать, армированное стекло и титановые вставки. Понёс в хирургию. По пути я открыл дверь стационара плечом, локтем нажал выключатель в коридоре, пинком каблука распахнул дверь хирургии.

Поставил террариум на смотровой стол. Включил все лампы. Вытащил из шкафа ящик с инструментами для тонкой работы: пинцеты с мягкими наконечниками, керамические лопаточки, флакон щелочного нейтрализатора, флакон тёплого физраствора, кислотоупорные перчатки с тефлоновым покрытием. Достал из холодильника ампулу стабилизатора Ядра.

Браслет показывал ускоряющуюся синусоиду. Время утекало.

И в этот момент колокольчик над входной дверью весело звякнул, и в приёмной раздались два голоса. Санин и Ксюшин. Они о чём-то бойко спорили, кажется, о том, кто у кого занимал двадцать рублей на маршрутку.

— Я тебе говорю, я тебе вернул! — твердил Саня.

— Шестаков, ты мне их вернул в позапрошлый вторник, а потом снова занял в среду. Это были другие двадцать рублей! — ответила Ксюша.

— Какая разница, двадцать рублей — это двадцать рублей!

— Тебе математика в школе не давалась, я угадала?

Я вылетел из хирургии, и они оба замолчали на полуслове. Саня в своем вечном худи с капюшоном, с пакетом круассанов, которые он, видимо, купил по дороге в приливе щедрости, остановился с открытым ртом. Ксюша в пальто с рюкзаком на одном плече, тоже замерла.

Они посмотрели на меня. На моё лицо, видимо, всё было написано без переводчика.

— Быстро переодеваться, — рявкнул я голосом, который у меня сам собой включался в экстренных ситуациях. — Халаты. Кислотоупорные перчатки, по две пары надевайте. Маски. Очки. Бегом в хирургию. Шипучке кисло.

Саня уронил круассаны. Ксюша выронила рюкзак. Через десять секунд они оба уже неслись в подсобку, на ходу сбрасывая верхнюю одежду, и я слышал, как Саня матерится, не попадая рукой в рукав халата, и как Ксюша его поторапливает полушёпотом.

Я вернулся в хирургию. Выключил смотровую лампу, направил свет на Шипучку. Потом снял стеклянную крышку с террариума.

В лицо мне ударил кисловатый, едкий запах, от которого защипало слизистые. Я задержал дыхание, надел свою маску, надел перчатки до локтя. Подложил под мимика прорезиненную салфетку, аккуратно подхватил его двумя руками. Тело было горячее, тяжёлое. Переложил на смотровой стол.

Шипучка дёрнулась, и из-под брюха брызнула тонкая струйка кислоты. Я успел подставить керамическую ванночку, и струйка попала в неё, шипя и парясь.

Влетели Саня и Ксюша. Халаты не до конца застёгнуты, маски на подбородках, перчатки натянуты криво, но на лицах сосредоточенное выражение, которого я раньше у них в одно время не видел.

Ксюша подошла к столу, заглянула в террариум и побледнела. Так бледнеют медсёстры со стажем, когда видят, что пациенту совсем плохо, и эту бледность ни с какой другой не спутаешь. Её рука, лежащая на краю стола, сжала кромку.

— Михаил Алексеевич, — она сглотнула. — Это мы виноваты, да? Она же давно линяет. Уже неделю. Я думала, всё нормально. Я ей корм подсыпала. Воду меняла. Мы что-то пропустили?

В её голосе дрожала та самая вина, которую я хорошо знал по молодым ассистентам. Когда зверю плохо, и тебе кажется, что это ты недосмотрел.

Я надевал на инструменты стерильные обоймы и говорил ровно, чтобы не заставить её нервничать ещё сильнее:

— Нет. Не виноваты. Вы всё делали правильно. Линька у мимиков растягивается на семь-десять дней, это нормально. У них кожа толстая, многослойная, отходит постепенно, и пока процесс идёт, они выглядят неухоженно. Это не патология, а физиология.