Наследник пепельного клана (СИ) - Любимов Андрей

Подарок судьбы, от которого хочется сломать кому-нибудь стол.

— Аспект следового истончения, — произнёс магистр контуров раньше него.

Все повернулись к нему.

Магистр спускался с галереи медленно, но лицо у него стало совсем другим. Ни усталости, ни иронии. Только старая профессиональная тревога.

— В крайней форме, — добавил он. — Или зародыш её.

Женщина из правового отдела уже достала тонкую чёрную книжку с имперским гербом.

— Это классифицируется как ограниченный военный аспект, — сказала она.

— Это классифицируется как повод сначала думать, потом записывать, — резко ответил магистр.

— Не вам решать нормы допуска.

— А вам не хватит ума увидеть разницу между разовым сорвавшимся касанием и боевым протоколом, если вы сейчас торопитесь оформить дело.

Полковник поднял ладонь, обрубая их обоих.

— Все разговоры — после изоляции площадки. Елена Игоревна, вы целы?

— Более или менее, — ответила она спокойно. — Моё самолюбие не в счёт.

— Рукав оставьте. Никому не трогать.

Елена чуть наклонила голову.

— Какая забота.

— Не играйте сейчас.

— Я и не играю, полковник.

Но Алексей видел: врёт. Не словами. Глазами. Её зацепило. Не только опасностью. Сама природа удара, видимо, была для неё слишком редкой, чтобы просто испугаться и отойти.

Это плохо.

И очень вовремя.

Потому что опасные люди чаще всего начинают интересоваться тобой именно в тот день, когда ты меньше всего можешь себе это позволить.

— Веру Ланскую вывести из тренировочного блока, — сказал полковник, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Алексей сразу.

Несколько голов развернулись к нему.

Полковник даже не моргнул.

— Повторите.

— Она мой допущенный архивный помощник линии. До конца комиссии она остаётся при мне.

— До конца комиссии вы, возможно, уже не допущенный, а временно изолированный объект.

— Тогда оформляйте это письменно, — сказал Алексей. — С основаниями, статьёй и подписью лица, которое берёт на себя ответственность за разрыв линии с её допущенным представителем в момент рассмотрения особого статуса.

Женщина из правового отдела резко подняла глаза от книжки.

Полковник посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом.

— Вы продолжаете спорить даже сейчас?

— Особенно сейчас. В хорошие вечера это можно отложить.

На секунду показалось, что его всё-таки заткнут силой — в прямом и переносном смысле. Но магистр контуров вдруг сказал:

— Оставьте девушку. Если аспект сорвался от боли и перегрузки, ему сейчас может понадобиться человек, к которому линия уже привыкла в наблюдении. Иногда это снижает повторный выброс.

Женщина из правового отдела повернулась к нему резко.

— Вы хотите сказать, мы будем строить допуск на бытовой психологии?

— Я хочу сказать, что предпочитаю не собирать с пола второй рукав.

Полковник коротко, очень зло выдохнул через нос.

— Хорошо. Девушка остаётся. Остальные — все прочь. Инструктор, площадку закрыть. Крестова с галереи убрать.

— А я-то чем провинился? — донёсся сверху весёлый голос Артура.

— Тем, что у вас глаза уже как у человека, который к полуночи перепродаст пол-Академии эту сцену в трёх версиях.

— Клевета, — сказал Артур. — В двух. Третья — бесплатно.

Но всё-таки отошёл.

Сетку вокруг площадки усилили вторым контуром. Воздух стал плотнее, суше, чуть звенящим, как бывает внутри лабораторий и запертых артефакторных шкафов. Алексей почувствовал это кожей сразу. Пепельный дар под рёбрами дёрнулся недовольно. Видимо, клетку чувствовал не только он.

— Снимите браслет допуска, — сказала женщина из правового отдела Елене.

— А если не сниму?

— Тогда я попрошу полковника.

— И он расстроится, — спокойно заметила Елена и всё же отстегнула тонкий контурный обруч с запястья. — Ради общего настроения не будем доводить до печали.

Она протянула браслет инструктору и вдруг посмотрела прямо на Алексея.

— Я бы на вашем месте сейчас не теряла сознание, — сказала она. — Это испортит рассказ.

— На вашем месте я бы сейчас меньше думал о рассказах.

— А я думаю не о них. Я думаю о том, что вы не врёте телом даже тогда, когда сила выходит из-под контроля. Это редкое качество.

И только после этого вышла из круга.

Неправильная девушка.

Слишком спокойно принимает опасность. Слишком быстро меняет интерес на расчёт. И слишком хорошо скрывает, зачем вообще вышла на площадку сама.

Сестра Дмитрия. Дочь Игоря Ратского. Отличный набор для бессонницы.

Вера подошла ближе, пока остальные перестраивали контуры.

— Выдержите? — спросила она негромко.

— Уже начал, значит, придётся.

— Это не ответ.

— Это мой лучший на сегодня.

Она не отвела глаз.

— У вас дрожит правая кисть.

— Заметно?

— Мне — да.

— Не всем?

— Остальные заняты тем, чтобы решить, вы оружие или проблема. Такие люди редко видят простые вещи.

— А вы?

— А я пока не определилась, — сказала Вера и тут же, не дав ему ответить, добавила: — Но если вас попытаются увести в изоляционный блок как опасный аспект, я начну спорить раньше, чем вы успеете.

— Очень обнадёживает.

— Это не обнадёживание. Это предупреждение.

Полковник вернулся к ним уже с новым человеком.

Высокий, худой, в чёрном мундире без академических знаков. Только имперская петлица и узкая серебряная полоса на манжете. Лицо такое, будто оно всю жизнь прожило между лампами допросных и серыми бумагами. Волосы светлые, почти выцветшие. Глаза бесцветные до раздражения.

Не преподаватель.

Не куратор.

Спецслужба.

Империя, как обычно, нюхала быстрее всех.

— Советник внутреннего надзора Троицкий, — представил его полковник. — С этого момента всё, что будет сказано о вашем аспекте, считается официально зафиксированным.

— Как приятно, — сказал Алексей. — Я не успел соскучиться по государству.

Троицкий посмотрел на него без всякой реакции.

— А государство по вам и не скучало, господин Пепельный. Оно просто не любит, когда в его контурах появляются редкие формы разрушения без сопровождения.

— Звучит почти поэтично.

— Я не пишу стихов.

— Это заметно.

Женщина из правового отдела быстро записала что-то в книжку.

Троицкий перевёл взгляд на изуродованный край рукава Елены, который уже лежал на отдельном подносе под защитным куполом.

— Подтверждён мгновенный следовой износ органического носителя с переходом на материальную оболочку, — произнёс он. — Контактная форма. Неполная. Без глубокой фиксации. Хорошо.

— Что именно «хорошо»? — спросил Алексей.

Троицкий посмотрел на него.

— То, что вы пока ещё сами не понимаете, чем именно владеете. Иначе всё было бы хуже.

Это уже было неприятнее.

Потому что сказано без угрозы. С холодной профессиональной оценкой. А люди, которые умеют так говорить, редко ошибаются в цене опасных вещей.

— Объясните, — сказал Алексей.

— Не здесь, — резко вмешался полковник.

— Именно здесь, — тихо возразил магистр контуров. — Пока у него в голове ещё не успели родиться глупости вроде романтики редкого дара.

Троицкий чуть склонил голову, признавая право на реплику, и всё же заговорил:

— Пепельные линии в позднем виде всегда считались сложными, но терпимыми. Следы горения. Скрытая память материи. Работа с остатками. Это неприятно, но управляемо. Однако существует и старый аспект, который долгое время даже не называли вслух в открытых записях. Аспект сухого убывания.

Воздух внутри сетки словно похолодел.

Магистр контуров закрыл глаза на секунду, будто услышал не термин, а старую рану.

— Военный протокол, — сказал он.

— Предвоенный, — уточнил Троицкий. — И именно потому особенно дурной. Он возник ещё до унификации имперских ограничений, во времена, когда аристократические линии пытались придумать, как ломать не крепости, а людей, сидящих в контурах. Не убить сразу. Не взорвать. Не сжечь. А ускорить распад связей — ткани, артефакта, памяти, магистрального узла, самого времени удержания формы. Позже эту категорию запретили почти целиком.