Сон Разума (СИ) - Француз Михаил

А японец… ну, тут, скорее всего, история немножко с другого бока: со стороны Совета, который ему уже несколько месяцев «экстерменатусом» грозит, то бишь полной зачисткой островов от населения из-за подозрений в бесконтрольном разведении у себя Менталистов. А я нынче — Председатель этого самого Совета. Глупцом Японский Император был бы, ка б не попытался воспользоваться ситуацией. У него-то подгорает куда сильней, чем у всех остальных…

Вопрос остаётся только с китайцем. Он-то чего так резко подорвался? Учитывая их, довольно специфические внутренние отношения в «срединных царствах», где место Императора с семьёй определено где-то возле па… кхм, мало он, что там по-настоящему решает, смысл его тут появления для меня и вовсе загадочен. Вторжение-то со стороны России, Персии и даже Индии ему не грозит в любом случае — слишком проблемно это с географической точки зрения — большие армии через горы не протащишь, да и если каким-то невероятным усилием это сделать, то что они там захватывать будут? Те же горы? Или пустыни?

Единственная реальная опасность для Китая есть только на побережье, где сосредоточена самая большая часть его населения и природные условия более-менее благоприятны для жизни, со стороны Японии и Империи Коре. Но, где Япония, и где я? Не говоря уж о Корее, Император которой даже и не подумал здесь появляться, хоть, вроде бы, насколько я помню, с ним мы соседствуем непосредственно…

В общем, народу в зале было много. Самого пёстрого и самого разного. Очень много лиц. Очень много Одарённых. Очень много направленного на меня внимания, оставаться спокойным под накачкой непрерывным потоком которого, было даже физически сложно. Я прямо-таки кожей чувствовал эти взгляды. И мне казалось, что от этого напора, она буквально искриться начинает. Для меня слова о том, что «обстановка была наэлектризована до предела», приобретали совершенно особый смысл. Так и подмывало совершить какое-нибудь очередное безумство, но я изо всех сил держался. Меня ждала Корона. Точнее, шапка. Шапка Мономаха, что лежала на специальной красной подушке на постаменте под стеклом рядом с креслом. Точнее, раньше лежала под стеклом, когда я её видел до Коронации. Сейчас стеклянный колпак с неё уже сняли.

Зал… ну, сколько он может быть в длину? Сто метров? Ну, уж не более ста пятидесяти. Но, почему-то, эти метры на красной дорожке тянулись невероятно долго. Они казались бесконечными.

Вообще, настроение моё было двойственным. С одной стороны, хотелось уже побыстрей закончить все эти глупые пафосные формальности, и, получив, наконец, этот на фиг не нужный мне Титул, разогнать всех, и заняться своими собственными, по-настоящему интересными мне делами, предоставив дела Империи Борису. Я ведь никогда не был падок на всю эту глупую показуху и «торжественность». С другой же… глупо будет отрицать, что ситуация не льстила моему самолюбию и не чесала ЧСВ, как очень мало, что способно его почесать. Это ведь, мать её, ИМПЕРАТОРСКАЯ КОРОНА!!! И она уже практически моя! И это настоящие, всамделешные Правители огромных стран, приехавшие МЕНЯ поздравить! Меня засвидетельствовать! Мне выразить уважение! Ко мне приехали! Не я к ним, а они ко мне! Глупо отрицать, что такой вот «прогиб» с их стороны был мне болезненно приятен. Настолько, что, хоть и стыдно было за такие низменные чувства, противоречащие всему моему воспитанию, всему тому, что было вложено школой, родителями, обществом, кинематографом, книгами, тем боле, бабушками и дедушками, но мне буквально хотелось мурлыкать от самодовольства и самолюбования. Ведь, читы читами, но я добился этого всего сам! Сам заставил всех этих замшелых снобов признать меня! Заставил-таки весь мир прогнуться…

Губы сами собой норовили сложиться в самодовольно-агрессивно-хищную улыбку, а изнутри так и рвались слова старой песни «Машины времени»: 'Пусть старая джинса давно затёрта до дыр,

Пускай хрипит раздолбанный бас

Не стоит прогибаться под изменчивый мир,

Пусть лучше он прогнётся под нас

Однажды он прогнётся под нас'!..

Я далеко не со всем в этой песне был согласен. Да и с тем, кто её пел, тоже — не зря даже имя его нынче упоминать без дополнительных пояснений стало наказуемо. Но, блин: прогнулся же!!! И я обязательно спою эту песню. Потом. Чуть позже. После церемонии. Не время сейчас…

Бесконечно, мучительно длинная красная дорожка, наконец, всё-таки завершилась, и я остановился.

В мире писателя, сколько я помню, все коронации, все и всегда, как бы различны в антураже они ни были, всегда проходили по одному основному сценарию: корону на голову садящегося на трон нового правителя водружал жрец. Ибо, там «всякая власть шла от Бога», легитимизировалась духовенством, поводырями душ подданных. Какие бы ни были отношения у официальной власти с духовенством, но если была корона, то надевать её должен был жрец.

Здесь… было не так. Здесь отличалась, при внешней похожести, сама суть ритуала: здесь новый правитель надевал Корону на свою голову САМ. Ведь Власть здесь не дана каким бы то ни было Богом, а берётся СИЛОЙ.

И я не исключение. Пусть, она мне была не особо нужна, я не стремился к ней, как таковой (или… начинаю уже в этом сомневаться), но я её именно взял сам, и взял силой, сумев напугать, забороть, убить или заставить передо мной склонить колени всех, кто стоял на пути к ней.

Я не наивный мальчишка, я не думаю о том, что Власть — это вечный праздник. Я прекрасно осознаю, насколько тяжела эта ноша, которую я сейчас взваливаю на свои плечи. Так же я понимаю, что это навсегда. Что выхода из неё для меня не существует. Что это уже та ступень, с которой назад пути нет. Но… я делаю этот последний шаг. Небрежно взмахиваю рукой перед собой, и то кресло, что стояло в конце красной ковровой дорожки, со скоростью снаряда, выпущенного из пушки, уносится в стену, о которую бьётся и разбивается в куски, обломки и щепки. Я разворачиваюсь лицом к собравшимся. В то время, как Алина незаметно, с почтительным поклоном отпускает мой локоть и отходит в сторону, не поднимая на меня глаз. А за моей спиной, словно бы сам собой, вырастает из пола массивный и по-настоящему величественный каменно-железный трон. Сплошной, мощный, неподъёмно-тяжёлый, грубый и серый. Никакой резьбы на нём, никаких украшений, никаких цветных тряпочек или лоскутков, никакого золота или каменьев. Только камень и металл. Только грубые угловатые формы. Грубые, как сама Сила!

Маленький экспромт. Почти-что детская шалость. Но, насколько же она попала в цель! Я буквально по глазам присутствовавших читал, насколько в лист этот жест попал. Никто не посмеялся. Ни у кого даже малейшей мысли не возникло пренебрежительно скривиться на «такое показное ребячество». А уж я-то своим Разумом это отчётливо даже не чувствовал, а воспринимал, «видел». Все намеренья собравшихся, их настрой и эмоции были сейчас открыты передо мной, как книга.

Мой жест был принят, словно изначально всё так и было задумано! И только бешенные вспышки фотоаппаратов журналистской братии, пытавшейся запечатлеть буквально каждую секунду, каждое моё малейшее движение, в этой звенящей тишине, в которой люди боялись даже дышать, чтобы не спугнуть царствующее настроение, чтобы не пропустить ни единой детали происходившего эпохального события.

Я властно протягиваю руку в сторону и беру с красной подушки золотую шапку отороченную собольим мехом, чтобы перехватить её уже двумя руками и поднять перед собой на уровень глаз.

Красивая штука: золотая, собранная из восьми соединённых вместе пластин полусфера, украшенная драгоценными камнями: синим и жёлтым сапфирами на «яблоке», тремя красными шпинелями, двумя рубинами и четырьмя изумрудами. Кроме того, в её отделке использовались тридцать две крупных жемчужины: четыре на кресте, три на яблоке и двадцать пять на восьми пластинах.

Красивая… Вот только, кроме этой внешней, заметной всем красоты, я лично видел ещё и внутреннюю, ведь это же был, мать его, Артефакт!

Артефакт, созданный кем-то, кто не только не уступал мне в искусстве Артефакторики, но и многократно превосходил в нём! Ведь я подобного не то, что раньше не видел, но не слышал, не читал, да даже и подумать не мог, что подобное вообще возможно: эта штука была ЧАСТИЧНО пробуждена!