Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ) - Молотов Виктор

Температура была в норме, я мерил под мышкой, за неимением другого, и долго держал. Дёсны розовые, наполнялись за секунду. Зрачки ровные, на свет лампы сужались оба разом.

Рефлексы на всех четырёх лапах были, я щёлкал по подушечкам, лапа отдёргивалась, пусть и лениво, спросонья. Живот мягкий, без напряжения, печень я нашёл на месте и обычного размера, кишечник под пальцами двигался. Суставы, все, до последнего, гнулись без хруста, для зверя его лет это было почти неприлично.

Потом я вернулся к Ядру и прошёл каждый канал пальцами, от узла к лапе и обратно. Каналы были целы. По ним теперь шло слабое тепло. Пульс Ядра я считал по часам Сенклера, он снял их и положил на лавку, не дожидаясь просьбы. Сорок два в минуту при норме на третий уровень около шестидесяти.

Всё в нём было как у здорового старого зверя, кроме одного. Ядро было полупустое. У косули его выпили до дна, здесь было другое, оно опустело наполовину, ровно, по всему объёму, будто из него за одну ночь вычерпали половину и ничего по дороге не тронули. Оболочка была без надрыва и следа, каналы никто не пережимал. Откуда вычерпали и куда, я не видел.

— Где он спит? — спросил я Злату.

— Тут и спит, — она показала лампой на лавку, на которой он лежал. — В сенях. Я ему половик стелю, он на нём и спит. Окно открытое, тепло же ещё. Он и любит, чтоб дуло. В избу не идёт, ему там душно.

Окно в сенях было маленькое, в одну створку, створка была настежь, подпёртая щепкой. Выходило оно на ельник. Я достал телефон и записал: «сени, лавка, окно открыто, на ельник». Зачем я это записал, я не знал, и думать об этом не стал.

— Ричард, — я выключил телефон и повернулся к Сенклеру. — Руками я сделал всё, что мог. Всё, что можно потрогать, я потрогал, и там всё цело. Дальше нужна кровь, посев и эфирограмма. Это лаборатория, у меня её здесь нет, а ответ мне нужен к утру.

Сенклер не переспросил, что такое эфирограмма.

— В райцентре есть пет-пункт, — Сенклер уже доставал телефон. — Сорок минут на машине. С лабораторией и с эфирографом, аппарат у них третий год стоит. Заведующий мне обязан, сделает ночью и сделает как для своего. Напишите, что вам нужно, я позвоню.

— И ещё, Ричард, — я поднял голову от сумки. — В коробке пробы, вода из ручья, шесть контейнеров. Их ждёт мой лаборант, в городе, Садовый проезд, двенадцать. Если ваш водитель после райцентра доедет до города, я буду знать про то, чем болеет этот лес, на сутки раньше.

— Отвезёт, — Сенклер уже набирал номер. — Мангуста первым, пробы после.

Больше он ничего не спросил, и я подумал, что это отлично. Петрович получит воду сегодня ночью, к утру поставит посев, и завтра у меня будет два ответа вместо одного.

Сенклер вышел звонить на крыльцо, я услышал через дверь, как он говорит, коротко и по делу, с первой фразы называя того, кто на том конце, по имени и отчеству. Про зверя он сказал «мангуст, Ядро, срочно», про меня ничего не сказал, и это, надо думать, было правильно.

Писать мне было не на чем, кроме коробки Петровича: она лежала в сумке, и в ней, под контейнерами, лежал его листок с порядком отбора проб, исписанный с одной стороны. Обратная сторона была чистая. Я написал на ней всё, что было нужно, и внизу, крупно, порядок.

«Кровь: общий и биохимия. Посев: мазок из пасти и кровь. Эфирограмма Ядра, полный режим, послойно, с оболочкой. Кровь первой, эфирограф после неё. После капельницы колоть один раз, больше нельзя».

Листок я сложил вчетверо.

Шесть полных контейнеров я оставил в коробке, шесть пустых переложил в карман сумки, коробку закрыл и подписал маркером на крышке: «Петрович, Садовый проезд, 12». Снаружи она была чистая, условие держалось.

Систему я снял, катетер вынул и на минуту прижал вену, пока Злата искала корзину. Корзина была большая, бельевая, с одеялом, и мангуста переложили в неё, не разбудив.

Пикап подъехал минут через десять. Вёл его парень с хозяйства Сенклера, я видел его днём у гостевого дома. Он вышел, посмотрел на корзину и не спрашивая кого везти, открыл дверь кабины. Злата села в кабину с корзиной на коленях, накинув сверху платок, я отдал ей листок, велев не выпускать из рук и передать заведующему лично.

Гольдман подошёл под конец. Он пришёл пешком, в своей кепке, без собак, и встал у калитки, глядя, как усаживают Злату.

Он не давал никаких советов, только спросил Сенклера, через кабину:

— Ричард, заведующий ночью точно будет на месте?

— Не будет, — бросил Сенклер. — Но будет его зам или кто-то из сотрудников.

— Хорошо, — Гольдман кивнул и наклонился к окну кабины. — Злата, там его покормите с рук, когда проснётся. С рук, не из миски. И окно в дороге закройте, не открывайте, пусть парень терпит.

Потом он что-то сказал ей ещё, я не расслышал, увидел, как он сунул что-то сложенное в карман её передника и вынул руку пустой. Злата открыла рот. Гольдман уже отступил от кабины и захлопнул дверцу.

— На обратную дорогу, — пояснил он через стекло.

Пикап развернулся во дворе и ушёл по улице к трассе. Я стоял и смотрел ему вслед, пока задние огни не пропали. Потом я посмотрел на свои руки, в перчатках, и снял их.

Матвей сидел на крыльце Златы, положив ружьё поперёк колен.

— Я говорил, — Матвей не сводил глаз с дороги. — Перекинулось.

— Перекинулось, — согласился я. — На одного мангуста из всей деревни. Который спит в сенях с открытым окном.

Матвей повернул голову и посмотрел на меня. Я и сам не знал, зачем это сказал. Фраза вышла из меня раньше, чем я успел её обдумать, и, уже сказав, я стоял и слушал её, будто её сказал кто-то другой.

Первое, что сделала Смолина, закрыла форточку.

Она прошла к окну по гречке, не глядя под ноги, крупа хрустела под тапками, и повернула до упора ручку. Потом она вернулась к столу, отодвинула стул и села, положив ладонь на серую папку. Паскаль к этому времени был уже не на карнизе. Пока она шла к окну, он перебрался на верхнюю полку, к самой стене, за банку с крупой, которая уцелела, и взял цвет банки. Пачка печенья осталась на карнизе, он выпустил её из лап в ту секунду, когда Смолина сделала первый шаг к окну.

— Так, — выговорила Смолина.

Говорила она ровно, ниже обычного, лишних звуков в нём не было. Паскаль знал этот голос по клинике и знал, что после него люди делают то, что им говорят.

— Кто тебя послал? Давно ли ты за мной ходишь? Что ты видел? По порядку.

Она задала три вопроса, один за другим, не дожидаясь ответа на первый. Паскаль молчал, сколько мог, а мог он недолго.

— Я гулял, — начал он.

Смолина не пошевелилась.

— Гулял, значит, вечером, воздухом дышал, у нас в стационаре душно, вы ж сами знаете, окно не открывают. Ну и заблудился маленько. Район незнакомый, темно. Смотрю, форточка. Дай, думаю, погреюсь. Мы ж холоднокровные, Екатерина Андреевна, я ж не по своей воле, у меня в сентябре организм требует. Хамелеоны в сентябре мёрзнут. Это наука.

— В субботу тоже мёрз? — уронила Смолина.

Паскаль замолчал.

В субботу он висел на этом самом карнизе два часа, пока она лежала в комнате с мокрым полотенцем на лбу, и он был совершенно уверен, что она его не видела. Она тогда встала, пришла на кухню и оглядела полку и потолок до самых углов, и на потолке ничего не было, одна побелка. Он это помнил. Он помнил, как гордился побелкой.

Цвет у него ушёл сам. Он не хотел, он держал банку, но банка была тёмная, а кафель за ней светлый, и его повело в кафель, в белый с серой прожилкой, и остановиться он не сумел.

Смолина смотрела на него ещё некоторое время. Потом она встала, открыла холодильник. Паскаль видел, как она наклоняется к нижней полке, и слышал, как звякнуло блюдце. Холодильник закрылся. Смолина поставила блюдце на стол, рядом с папкой, и на блюдце лежал эклер.

Эклер был настоящий, с кремом, крем был виден с торца, белый и плотный, такой не течёт. Шоколад сверху лежал ровно, без трещин. Паскаль видел эклеры в жизни, он получал их каждую неделю, по расписанию, один, и знал в них толк, как знают толк в том единственном, что положено по норме. Этот был лучше всех, какие он видел.