Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав

Рядом с шестым: «может быть. нужна голодная особь.» И знак вопроса, обведённый кругом, от круга — линия к полям, на полях ещё слова, совсем мелкие, неразборчивые.

Я листал дальше. Страница за страницей, и картина складывалась. Старый текст — теория. Чьи-то записи, может столетней давности, может старше. Попытки описать то, что делали древние всадники, или то, что кто-то наблюдал у диких стай. Предположения, догадки, схемы. А поверх — десять лет рыжих чернил. Десять лет проб, ошибок, зачёркиваний. «Это не так.» «Применимо только к молодняку.» «Самки реагируют иначе.» «Каменные — глухая стена, не подтверждается.»

Десять лет на ощупь, в темноте, без карты.

Я держал в руках дневник человека, который шёл той же дорогой, что и я. Только у меня была Система, которая говорила прямо: уровень стресса — семьдесят восемь процентов, триггер агрессии — звук металла, доминантная мотивация — безопасность. Числа, шкалы, прогнозы. Я видел зверя изнутри, читал его, как открытую книгу.

А Молчун видел только зверя снаружи. Живого, рычащего, способного убить одним движением, и пытался понять его по обрывкам старых текстов, по собственным наблюдениям, по шрамам, которые оставались после каждой ошибки. Каждая перечёркнутая строка стоила ему крови. Каждый вопросительный знак на полях — это день, когда он стоял перед диким дрейком и не знал, убьёт тот его или нет.

Я посмотрел на Молчуна. Он сидел и ждал, руки на коленях, тёмные глаза на мне.

— Серьёзная работа, — сказал я. — Значит, ты ищешь другой способ укрощения.

Молчун качнул головой из стороны в сторону. Нет.

Я посмотрел на него. Не понял.

— Нет? Разве не это…

Молчун улыбнулся. Спокойно и терпеливо, как улыбаются тому, кто почти угадал, но промахнулся на полшага. Протянул руку к свитку, который я всё ещё держал на коленях. Длинный палец прошёлся по строкам, остановился. Постучал по слову дважды.

Я пригляделся. Слово я пропустил при первом чтении, оно стояло в заголовке, крупнее остального текста, и память тела подсказала произношение раньше, чем я осознал значение. «Ашт-рах.» Или «ашт-ра.» Ударение плавало, и от этого менялся смысл. Укрощение? Подчинение? Нет. Память подталкивала к другому. Контакт. Общение. Сотрудничество. Слово из тех, что в этом языке несёт несколько значений сразу, и какое из них —зависит от того, кто говорит и о чём.

Молчун смотрел, как я перебираю варианты. Потом постучал по слову ещё раз и поднял обе руки, сцепил пальцы, левую с правой, крепко, как звенья цепи. Подержал так и посмотрел мне в глаза.

Связь.

Не укрощение. Не приручение. Не «другой способ» работы с драконами, Связь. То, что возникает между всадником и дрейком при Первом Касании. То, что доступно только избранным, только с рождения, только с вылупком. Молчун искал способ установить Связь с диким взрослым драконом.

Сердце ударило сильно и гулко, почувствовал этот удар в горле.

— Получилось?

Голос вышел хриплый. Я кашлянул.

Молчун качнул головой. Нет.

Лицо его не изменилось — ни горечи, ни сожаления, ни обиды. Десять лет, рыжие чернила поверх старых текстов, шрам через горло, «чуть не убил» на полях, и на выходе — нет.

Я смотрел в огонь. Брикеты прогорели до светло-рыжего, жар от них шёл ровный и глубокий, и тени плясали на стенах, на свитках, на лице Молчуна.

— А думаешь, это возможно? Связь. С диким.

Молчун молчал, уж простите за тафтологию. Я подождал, потом вспомнил, что ответа голосом не будет, и повернулся к нему.

Он тоже смотрел в огонь. Лицо в рыжих отсветах, шрам тёмный, глаза спокойные. Сидел и думал, или не думал, просто был рядом с огнём и с вопросом, который, наверное, задавал себе каждый день из этих десяти лет.

Потом повернулся ко мне. Пожал плечами. Широко, честно, с выдохом через нос, и уголки рта поползли вверх. Улыбка вышла открытая, лёгкая, почти мальчишеская на этом изрезанном шрамами лице. Означала она примерно следующее: «Да хрен его знает».

Я засмеялся коротко, выдохом, смешок вырвался сам, неожиданный, как чих. И Молчун засмеялся беззвучно, плечи затряслись, рот открылся, и из горла вышел только сиплый выдох, тёплый и почти весёлый.

Два мужика у огня, один без голоса, другой вообще хрен знает как тут оказался, оба без ответа на главный вопрос, и почему-то это было смешно.

Молчун отсмеялся первым. Вытер глаза тыльной стороной ладони, выпрямился. Посмотрел на меня серьёзно, внимательно, будто принял решение. Потом протянул руку. Правую, ладонью вверх, пальцы чуть согнуты.

Я смотрел на его руку. Жест был похож на рукопожатие, но ладонь развёрнута иначе, открыта по другому, и пальцы ждали не сверху, а снизу, будто предлагая что-то принять, а не сжать.

Молчун увидел моё замешательство. Взял мою правую руку, мягко, развернул ладонью вниз. Подвёл свою снизу. Показал: вот так. Его ладонь под моей, пальцы обхватывают запястье, мои — его. Поддержка. Я держу тебя, ты держишь меня.

Я сделал. Его запястье в моих пальцах, тёплое, жилистое, пульс бьётся под кожей. Мое запястье в его пальцах, и хватка крепкая, уверенная.

Молчун кивнул.

Мы разжали руки и сидели молча. Огонь потрескивал, тени бродили по стенам, и молчание было не пустым, а полным.

Шаги снаружи.

Тяжёлые, уверенные, несколько пар ног по камню. Подошли к двери. Остановились. Стук костяшками, три раза.

Молчун поднялся спокойно, без суеты. Посмотрел на дверь, потом на меня. Кивнул коротко — сиди — и пошёл открывать.

Я повернулся на табурете, лицом к двери.

Молчун отодвинул засов. Потянул дверь на себя. В проём вошёл холодный воздух и серый свет.

— Здесь он?

Голос заполнил комнату. Хриплый, низкий, раскатистый, и ему не нужно было быть громким, чтобы быть везде. Я слышал этот голос на арене, когда он сказал «Иди, Червь», и арена замолчала.

Молчун кивнул.

Пауза. Скрип кожи, лязг железа — браслет на запястье. Потом:

— Пошли, Падаль.

Глава 9

Зала была большой.

Нет, не так. Зала была огромной. Такого я в этом клане ещё не видел. После бараков, после Ямы, после каменных коридоров, где потолок можно достать рукой, это место ударило по глазам масштабом. Высокий свод, грубо вырубленный в скале, но вырубленный с размахом, с пониманием того, что пространство над головой давит или освобождает, и тот, кто строил, выбрал второе. Или первое, просто по-другому. Потому что свобода этой залы была холодной, каменной, и в ней чувствовалась та же рука, что вела весь клан.

Стол стоял посередине. Длинный, тяжёлый, из тёмного дерева, такого тёмного, что казалось чёрным в свете факелов. Дерево в горах — роскошь, я уже это знал. Дрова жгут брикетами из торфа и навоза, мебель сколачивают из того, что притащат караваны из ближайших деревень. А этот стол был из цельных досок, толстых, широких, пригнанных друг к другу без щелей. Столешница отполирована до тусклого блеска, но по краям видны глубокие зарубки, некоторые старые, побелевшие, некоторые свежее. Кто-то бил по этому столу чем-то тяжёлым, и не раз.

На стенах висели вещи — не украшения, нет, здесь украшений не вешали. Цепи. Четыре комплекта, на железных крюках, вбитых в скалу. Толстые, с кольцами, с зажимами, каждый комплект отличался размером, от тонких, почти изящных, до таких, что звенья были толщиной в мой палец. Драконьи цепи. Рабочие, со следами ржавчины и царапинами от когтей. Повешены ровно, на равном расстоянии, как трофеи. Или как напоминание.

Над головой Грохота, прямо за его креслом, на стене крепился череп. Драконий, большой. Нижняя челюсть отсутствовала, и от этого череп выглядел так, будто замер в крике или в хохоте. Тот самый Штурмовой, те что значительно больше Дрейков. Ранг три, не меньше. Я не знал какой, но размер говорил сам.

Справа от двери, у стены, стояла стойка с оружием. Шесть штук Кнутов, развешанных по длине, от короткого, в полтора шага, до длинного, свёрнутого кольцами. Кожа на них была разной, от тёмно-бурой до почти белой, и я понял, что каждый сделан из шкуры дракона другого вида. Личная коллекция Главы Клана.