Пустой II. Часть 6 (СИ) - Скабер Артемий

Вот только улыбался я совсем недолго, потому что под Источником, где прежде была одна темнота, теперь медленно крутилась воронка… Я видел её так же ясно, как Дугу и Гнёзда: мутно-белая, того же цвета, что и туман в забытьи, широким краем под Источником, а горлышком куда-то вниз, куда мой взгляд не дотягивался. Крутилась она теперь лениво и… ела.

Смотрел на это, и по спине полз холод. Источник бился ровно и сильно, и с каждым ударом немного силы проваливалось вниз, в воронку. Так мало, что не присматривайся я нарочно, ничего бы и не заметил.

Попробовал её остановить. Потянулся к ней, как к Гнёздам, когда хочу пустить туда силу, и представил, что стягиваю её. Воронка даже не почувствовала, крутилась себе дальше, будто меня тут и не было.

Тогда попробовал по-другому: погнать силу прочь от неё, в Дугу, в Гнёзда, куда угодно. Сила послушно пошла, куда я велел, но та капля, что уходила вниз… всё равно исчезала. Попробовал в третий раз, в четвёртый, и бросил.

Сидел у стены и разглядывал эту штуку у себя внутри, ощущая, как холод на спине становился всё гуще. Мир и без того был полон всего, с чем я ничего не мог поделать. Были противники, против которых мои техники годились не лучше камешков против крепостной стены. Звери, способные раздавить меня одним ударом, великие школы, решавшие, кому позволено двигаться дальше. Были Вельты и Эльвар, для которых я оставался грязью под ногами, а ещё секты, делавшие из людей пилюли. Вот только всё это оставалось снаружи, и я худо-бедно научился с этим жить, обходя опасность, прячась и выбирая подходящее место и время.

Теперь же внутри меня завелось что-то куда хуже, жившее за мой счёт и совершенно не считавшееся со мной. Пока оно брало всего по капле, но что случится, если ему вдруг понадобится больше, если оно снова проголодается? От этой мысли холод стал совсем уж липким.

Тот голод я запомнил и он совсем не похож на тот, когда два дня не ел и в животе урчит. Такой можно перетерпеть и отвлечься на время, чтобы про него забыть. А этот был сразу везде, в каждой жилке. Когда ядро лежало у меня на ладони, меня никто не спрашивал. Голод Пустоты просто взял, а я смотрел и не мог даже пальцы разжать.

В тот миг мной управлял кто-то другой или что-то. Такого я себе позволить не мог. Ни сейчас, ни потом. Что будет, если в следующий раз рядом окажется не ядро, а Тавр или живой человек с Источником, который протянет мне руку, чтобы помочь встать? Лаэрса я тогда удержал. А если в другой раз не удержу?

Решил сразу и твёрдо: ни к одному ядру я больше голыми руками не прикоснусь. Никогда. Как бы ни прижало и даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Сжал кулаки, и чёрные вены на руках вздулись ещё сильнее.

И тут вспомнил голос: «Хватит». Одно слово, низкий голос, тёплая, тяжёлая… ладонь на груди, и всё остановилось.

Отец? Его самого я не видел, там вообще ничего не было, кроме тумана. Но голос этот я бы узнал из тысячи. Сколько раз я его слышал в детстве, это «хватит»… Всегда одно и то же слово, тихо, без злости, но так, что спорить не хотелось.

Когда проснулось Зерно, я слышал мать. Она тогда сказала «пробудись», и я пробудился, а теперь отец сказал «хватит», и всё встало.

Бред, конечно. Я это прекрасно понимал, так же ясно, как то, что сижу в каменном мешке рядом с гнилой головой. Отца здесь нет и быть не может. Где он, я не знаю, но уж точно не в нашем мире. Человек не может залезть в другого и положить ладонь ему на Источник, так не бывает.

Умирал ведь, Пустота меня доедала, а голова, которая уже почти ничего не соображала, подсунула мне то, что я хотел услышать больше всего. Голос, который всегда останавливал.

И всё же… а если нет? Два раза. Два раза в самые страшные мгновения моей жизни кто-то из них оказывался рядом. Разве так бывает случайно?

Если это не бред, значит, они… как-то видят меня, присматривают и помогают. Но воронка же остановилась? Хотя она и сама бы сбросила обороты, когда наелась и остановилась, а голос просто совпал. Может…

Тряхнул головой. Хватит, ещё немного, и начну беседовать с мухами. Бред это был или нет, отсюда не узнать, а гадать можно до самой смерти.

Поднялся, прислушиваясь к себе, и только сейчас понял то, что должен был заметить сразу. Ничего не болело. Плечо, которое горело от ключицы до локтя, когда я вползал в эту башню. Бок, ободранный о плиту. Рёбра, затылок, которым я приложился, падая. Ничего, ни ломоты, ни рези, ни того противного ощущения, что держится после старых синяков.

Поднял правую руку над головой и покрутил плечом. Двигалось легко, словно его никогда и не выбивали. Задрал рубаху, провёл ладонью по боку: кожа гладкая, ни корки, ни рубца. Всё зажило, пока я валялся без памяти, до последней царапины.

Взгляд упал на отцовское копьё. Оно лежало у пролома, там, где я его бросил, когда полез рукой в горло Глота. Наконечник весь в засохшей крови, но у самой кромки, там, где кровь стёрлась, металл блестел, ровный и чистый. Ни пятнышка, ни бороздки. Слюна, которая за пару пульсаций съела нож Краста, а тут никакого эффекта.

Не сейчас. Подобрал копьё и повернулся к пролому. Нужно выбираться, пока светло, есть силы и вонь от дохлой туши не свела меня окончательно с ума.

Разрез на горле Глота я в прошлый раз довёл почти до кости, а за эти дни мясо вокруг раскисло и стало рыхлым. То, что раньше приходилось пилить наконечником слой за слоем, теперь поддавалось почти само. Дорезал шею, стараясь не дышать тем, что оттуда поднималось. Когда остался последний хрящ, упёрся ногой в нарост на лбу и дёрнул голову на себя. Она поддалась тяжело, с чавканьем, и вывалилась внутрь яруса. Рога глухо стукнули о плиты.

На её месте из завала торчал обрубок шеи, тёмный, облепленный мухами, а по краям сквозь щели пробивался свет. Снаружи было светлее, чем здесь. Над обрубком было видно, что лежит сверху: каменные блоки, те самые, что рухнули вместе с перемычкой. Они лежали на плечах и на шее зверя, и за эти дни осели и стали ниже, чем мне помнилось. Один накренился наружу, а другой съехал набок.

Почему так вышло, я сообразил не сразу. Уж больно много света пробивалось сквозь щель. Там, где раньше горбились огромные плечи в наростах, теперь торчало что-то гораздо меньше.

Тушу объели. Кто-то приходил, пока я лежал без памяти, и, судя по тому, как просели камни, не один раз и не один. Рвали здоровенными кусками плечи, бока, всё, что можно было достать, не залезая под обвал. Туша полегчала, и камни опустились вслед за ней.

А если бы кто-то из них решил добраться до головы изнутри… Поёжился и не стал додумывать.

Зато теперь я видел, как выйти. Главное, чтобы всё поехало туда, а не рухнуло внутрь мне на голову. Сначала подпёр свод. От каждого удара Глота кладка по краям пролома обсыпалась, и часть её упала внутрь: несколько обломков, каждый чуть не с половину меня. Раньше я бы и самый маленький с места не сдвинул. А тут присел, взялся за ближний, крякнул, и он оторвался от пола. Тяжело, спина захрустела, но оторвался. Дотащил до края пролома и поставил торцом, так, чтобы он упирался в свод прямо над тем местом, где была перемычка. Рядом поставил второй. Если свод начнёт проседать, пусть хоть на пульсацию примут часть на себя.

Встал перед обрубком шеи, выставил левую ногу вперёд и упёр стопу в плиту. Потянул силу к Корню. Раньше это было как тянуть воду через соломинку, а сейчас сила пошла сама, по всем шести нитям разом, да и Гнездо в стопе откликнулось сразу. Нога вросла в пол так, словно пустила корни на три роста вглубь.

Упёрся ладонями в обрубок. Мягко, склизко, холодно. Стиснул зубы и повёл силу в левую кисть, на Тяжёлую Черту. Восемь нитей, и сила ударила в ладонь так быстро, что я едва успел её придержать и дать ей осесть, как учила Севра.

Толкнул. Туша дёрнулась, сначала на палец, и камни над ней заскрипели. Надавил сильнее, всем телом, от вросшей ноги через бедро и спину в плечи и ладони. Она поползла по слизи и гнили.

Сверху заскрежетало. Блок, который и так кренился наружу, соскользнул первым и грохнулся снаружи так, что заложило уши. За ним поехал второй. Третий на миг завис и качнулся в мою сторону, у меня всё внутри оборвалось, но он ударился о подпорку, отскочил и тоже ушёл наружу.