Его привезли из деревни на телеге, укутанного в три тулупа. К зиме он совсем сдал, путал имена, звал Ванду покойной женой и спрашивал у Стася, где тут выход.
Но в тот вечер с ним что‑то случилось.
Он оглядел зал, нашёл глазами Радована в новой рубахе, поманил его пальцем и сказал совершенно ясным голосом:
– Ну наконец‑то, внучек. Я уж думал, не дождусь.
Радован опустился рядом с ним на колени.
– Витольд…
– Молчи, – старик похлопал его по руке. – Я знаю, что не внук ты мне. Я, парень, не всегда путаюсь. Просто мне так спокойнее, понимаешь? У меня своих‑то никого не осталось. – Он пожевал губами. – Ты первенца‑то Витольдом назови, а? Хорошее имя. Благородное.
– Назову, – хрипло сказал Радован.
– Ну вот и ладно.
Дед просидел с нами до полуночи, пил разбавленное вино, помнил всех по именам, дважды рассказал историю про то, как возил меня с картошкой в город и как мы объехали очередь у ворот. Потом уснул прямо за столом, и его отнесли наверх.
Он умер в феврале, во сне. Радован назвал сына Витольдом в июне.
* * *
С Беатрис у нас всё вышло не так, как в песнях.
Она за то лето не сказала мне ни одного слова о чувствах, и я ей тоже. Мы просто работали рядом. Она приносила дичь на сотню человек, ходила по границе с дрожником, вытаскивала меня из леса, стояла у сарая, скрестив руки, когда меня привозили полумёртвым, и смотрела так, что я потом два дня не мог смотреть ей в глаза.
В ночь после свадьбы, когда гости разбрелись и во дворе догорали костры, я вышел на крыльцо и застал её там.
Она сидела на верхней ступеньке, в наброшенном тулупе, и глядела на угли.
Я сел рядом.
Долго мы молчали.
– Всё, – сказала она наконец. – Теперь ты барон.
– Угу.
– Баронам полагается жена из хорошего дома. С приданым и с гербом.
– Кто это сказал?
– Все говорят.
– Все говорили, что на моём участке ничего не вырастет, – сказал я.
Беатрис фыркнула.
Потом ещё помолчала.
– Я не умею вести дом, Войцех, – сказала она глухо, глядя в угли. – Я умею стрелять и свежевать. Я в платье последний раз ходила в двенадцать лет. Я не знаю, как говорят с людьми, которые приезжают в каретах.
– А я знаю, как говорят с людьми, которые приезжают в каретах?
– Ты научился.
– И ты научишься. Или не научишься, и мы будем принимать их вдвоём: ты с луком, я с лопатой. Тоже вариант.
Она наконец повернула ко мне лицо.
– Ты понимаешь, что я тебе сейчас говорю?
– Понимаю, – сказал я. – Только я тебя за язык не тянул, ты сама начала. Я эту тему два года обходил стороной, потому что был должен банку две с половиной тысячи и жил в амбаре.
– Дурак ты, – сказала Беатрис.
И положила голову мне на плечо.
Больше в ту ночь мы ничего друг другу не сказали.
Обвенчались мы весной, после посевной. Мать плакала опять, Элиза несла цветы, а Корнепий, которого я на всякий случай попросил в тот день не показываться, всё равно вылез из‑под земли посреди двора и распугал половину гостей.
* * *
Последний раз в том году я выехал в поле в конце ноября.
Выпал первый снег, ровный и тонкий, и мои четыреста двенадцать десятин лежали под ним белые и спокойные. Урожай был снят весь, до последней коробочки. В амбарах стояло столько муки, что Радован в своих ведомостях перешёл со счёта на пуды, а с пудов на возы.
Я доехал до дальнего клина, того самого, который оставил под пар, слез с лошади и прошёл немного пешком, проваливаясь по щиколотку.
В кармане у меня лежала горсть семян.
Не мучника. Их я вёз в другое место и по другому поводу. Это были семена того самого реликта, которого я вывел за лето: тучница с крупным маслянистым зерном, которую я собирался вести дальше, к весне, к следующей культуре, к тому, что будет после хлеба.
Потому что хлеб мы, считай, сделали. Не до конца, не везде, не навсегда. Но империя этой зимой не умирала с голоду впервые за восемь лет, и в столичных лавках снова стояла мука, и на фронте солдат получал свои свой брусок в подсумке и знал, что завтра получит ещё.
А после хлеба людям нужно масло. Потом мясо. Потом молоко. Потом сад.
Я присел на корточки и разгрёб снег ладонью.
Земля под ним была тёплая. Не в смысле градусов, а в том смысле, в каком тёплой бывает живая земля. Взор Фермера показал мне её честно, без округлений.
/Поле № 12. Уровень живки: 4,1%./
/Состояние: восстанавливается. Прогноз на весну: пригодна к возделыванию без ограничений./
Четыре процента.
Полтора года назад я стоял на своей глине с половинкой картофелины в руке и видел ноль целых семь десятых, и это был лучший показатель на всём участке.
Я выкопал пальцем ямку, положил в неё одно семечко и присыпал землёй. Прижал сверху ладонью, как прижимал тысячу раз до этого.
Оно всё равно не взойдёт до весны, я это знал. Просто мне так было надо.
Потом поднялся, отряхнул колени и оглянулся.
За спиной, версты за две, дымила Преславица. Над крышами стоял ровный столб дыма из кузницы. По дороге ползла телега, и на телеге кто‑то пел, и голос доносило до самого поля. В усадьбе меня ждали мать, сестра, Радован со своей Ядвигой, Ванда с котлами и рыжая охотница, которая, если её не остановить, к ужину непременно притащит очередного кабана.
Я вспомнил самое начало. Первую ночь на этой земле, когда у меня не было ничего, кроме лопаты и участка, который все считали проклятым.
А потом сел на лошадь и поехал домой.
Работы на весну было много.
* * *
Уважаемые читатели! На этом цикл «Системный фермер» завершён. Спасибо вам, что были с нами. Очень надеемся, что смогли вас порадовать, и что встретимся с Вами в других наших циклах.
Всего доброго!
