В 1762 году был арестован солдатский сын Никита Алексеев, который явился автором оригинального самоизвета. Он «на себя показывал, что будто бы он, будучи пьяным, в уме своем поносил блаженныя и вечной славы достойныя памяти государыню императрицу Елизавету Петровну». По-видимому, следствие оказалось в некотором затруднении и потребовало от Алексеева уточнений. Но он лишь прибавил, что кроме императрицы еще и Бога бранил: «Он в уме своем рассуждал, что для чего-де на него, Алексеева, Бог прогневался и всемилостивейшая государыня его не смилует, что-де он часто находится в наказаниях и притом же в уме своем Бога выбранил и всемилостивейшую государыню поносил, а какими словами – не упомнит». А именно последнее и интересовало следователей более всего – в его деле свидетелей, которые бы «помогли» вспомнить сказанные «непристойные слова», быть не могло. Однако за Алексеевым числились и другие грехи, разбираться в этом странном самооговоре в Тайной канцелярии не стали, а приговорили преступника к битью кнутом и ссылке на каторгу 304. Случаи самоизвета были крайне редки – в основном доносили на других.
Первые правовые нормы об извете (доносе) возникли во времена образования Московского государства. В 18‑й статье 2‑й главы Соборного уложения, обобщившей практику предшествующей поры, об извете сказано: «А кто Московского государьства всяких чинов люди сведают, или услышат на ц. в. в каких людех скоп и заговор, или иной какой злой умысел и им про то извещати государю… или его государевым бояром и ближним людем, или в городех воеводам и приказным людем». Эта статья толкует извет как обязанность подданного, о чем говорит и статья 19‑я о наказании за недонесение, а также статьи 12 и 13 о ложном доносе. Наконец, в 15‑й главе сказано о награде за правый извет из имущества государственного преступника в размере, «что государь укажет».
В царствование Петра I прежние нормы об извете не только сохранились в законодательстве, но и получили свое дальнейшее развитие. Указы царя и Сената многократно подтверждали обязанность подданных доносить. Изданный 23 октября 1713 года указ стал одним из многих «пригласительных», «поощрительных» постановлений на эту тему. В нем говорилось: «Ежели кто таких преступников и повредителей интересов государственных и грабителей ведает, и те б люди без всякаго опасения приезжали и объявляли о том самому его ц. в., только чтоб доносили истину; и кто на такого злодея подлинно донесет, и тому, за такую его службу, богатство того преступника, движимое и недвижимое, отдано будет; а буде достоин будет, дается ему и чин его, а сие позволение дается всякого чина людем от первых и до земледельцев, время же к доношению от октября месяца по март» 305.
Выше сказано о роли Артикула воинского, который на столетие определил основы не только военного, но и гражданского права в России. Извет упомянут уже на первых его страницах – в «Присяге или обещании всякого воинского чина людем»: «И ежели что вражеское и предосудительное против персоны е. ц. в. или его войск, такожде его государства, людей или интересу государственного что услышу или увижу, то обещаюсь об оном, по лучшей моей совести и сколько мне известно будет, извещать и ничего не утаивать» 306. Стоит ли говорить о святости присяги для военного человека, дающего ее перед строем, и о страхе нарушения этой присяги. Не будем забывать, что закон наказывал воина еще и за неизвет.
В традициях XVIII века были доносы о самых разных нарушениях закона, и не только по «первому и второму пунктам». Доносили о преступлениях чиновников, подрядчиков, таможенников, судей, питейных голов и т. д. Как известно, петровское право весьма широко трактовало понятие государственных преступлений. Поощряли изветчиков, которые сообщали («извещали») о нарушителях указа 1705 года о сборе пошлин с продажи товаров. Им обещали «за правыя доношения давать из тех их пожитков четвертую долю, несвободным же рабам сверх того свободу» 307. Такая же награда – четверть имущества виновного, была названа в указах 1705 и 1714 годов, когда стали бороться с корчемством 308. Большие надежды возлагали власти на доносы подданных о фальшивомонетчиках. В указе 1711 года сказано, что изветчики могут доносить «без опасения, за что получат себе его государя милость и награду» 309.
Изветы на укрывавшихся от службы власть рассматривала как важнейшее государственное дело. 2 марта 1711 года Петр I написал указ: «Кто скрывается от службы, объявить в народе, кто такого сыщет или возвестит – тому отдать все деревни того, кто ухоранивается» 310. Задолго до начала весеннего смотра дворян 1715 года, указом 1714 года объявлялось, что о неявившихся вовремя на смотр дворянах «всем извещать вольно, кто б какого звания ни был, которым доносителем все их пожитки и деревни будут отданы безо всякого препятия, а те б доносители подавали доношения самому е. и. в.». Указ этот правильно понял ярославский комиссар Михаил Брянчанинов, который в октябре 1715 года донес на своего соседа помещика Сергея Борщова, который «в доме своем укрываетца и живет в праздности». Петр I положил на извет резолюцию: «Ежели [Борщову] меньши тридцати лет, за такое презренье указу отдать (пожитки и деревни. – Е. А.) против сего челобитья и указу сему доносителю» 311. Так Брянчанинов округлил свои владения.
В развитии практики доносительства при Петре I произошли важные изменения после того, как в 1711 году возник институт фискалов – штатных доносчиков во главе с обер-фискалом. Инструкция предписывала «над всеми делами тайно надсматривать и проведывать про неправый суд, також в сборе казны и протчего», а затем доказывать вину преступника в надежде получить награду – половину его имущества. Фискалы, сидевшие во всех центральных и местных учреждениях, в том числе церковных 312, с самого начала столкнулись с враждебным отношением, причем не только со стороны воров и казнокрадов. В сознании поколений русских людей понятие «фискал» стало символом подсматривания и гнусного доносительства. Весной 1712 года Стефан Яворский произнес проповедь, в которой осудил фискалов. Им, как он писал в «Объяснительной челобитной» Петру I, «дали власть надо мною и над моим Приказом Духовным с таковою вольностью, что мощно фискалу кого хочет обезчестити и обличити и, хотя того фискал не доведет (то есть не докажет. – Е. А.) о чесом на ближняго своего клевещет, то ему то за вину не вменяти и слова ему за тое не говорити» 313.
Яворский был прав – в случае бездоказательного доноса закон предусматривал: «Отнюдь фискалу в вину не ставить, ниже досадовать». Такого же, как и Яворский, мнения о фискалах были многие сенаторы. Как сообщали Петру I фискалы Михаил Желябужский, Алексей Нестеров и Степан Шепелев, «в разные числа, ненавидя того нашего дела, [сенатор] Племянников называл нас, ставя ни во что, улишными судьями (то есть грабителями. – Е. А.), а князь Яков Федорович (Долгорукий. – Е. А.) антихристами и плутами» 314. Высшие чиновники всячески сопротивлялись разоблачениям фискалов, угрожали им, уничтожали собранный фискалами материал. Так, в 1717 году сенатор И. А. Мусин-Пушкин приказал вскрыть и сжечь целый ящик материалов о казнокрадстве М. П. Гагарина 315. Бывало, что, собрав доносы, фискалы не отправляли дело сразу в суд, а шантажировали им чиновников. В 1729 году расследовался донос на фискала Тимофея Челнцова, который говорил приятелю: «Изволишь ли ведать какой я фискал и какие имеются у меня доносы на сенаторов, высоких персон, – и, показав две тетради компромата, продолжал: – Вот-де показано у меня подозрение», – и назвал имена видных сановников 316. Это, естественно, чиновникам очень не нравилось.
