Не к утру, как обещала. Не к обеду, как требовала Мира. Именно за час до выезда, когда во дворе уже седлали коней, Ренн проверял дорожные ремни, а Артарион стоял у ворот в чёрном камзоле с серебром у высокого ворота и терпеливо изображал человека, который не думает о времени.
— Красивые вещи нельзя торопить, — сказала Тисса, затягивая последний стежок у запястья Элины. — Иначе они начинают мстить. Платья тоже.
Элина стояла перед тусклым зеркалом в маленькой швейной комнате, где всё пахло шерстью, мелом, горячим утюгом и сухими травами от моли. За её спиной на стене висели обрезки тканей: синие, бурые, тёмно-зелёные, серые. Ни одного белого.
Платье не было чёрным.
И всё-таки, когда Элина чуть поворачивалась, тени на ткани сгущались так глубоко, что подол казался вырезанным из ночи. На свету же проступал пепельно-серый блеск — глухой, не драгоценный, без желания понравиться. Высокий ворот закрывал шею. Рукава плотно облегали руки. На манжетах серебряной нитью были вышиты ветви боярышника.
Без раскрытой книги.
Без герба Рэйсов.
Только ветви — колючие, живучие, способные цвести даже возле холодных стен.
Тисса обошла её кругом, прищурилась и подтянула складку у талии.
— Не крутись.
— Я не кручусь.
— Ты дышишь с сомнением. Это мешает посадке.
Мира, сидевшая у окна с чашкой, фыркнула:
— Ты впервые обвиняешь человека в сомнительном дыхании?
— Нет. Но обычно они платят мне за право услышать правду.
Элина смотрела на отражение.
В доме Рэйс её одевали так, чтобы она не спорила с комнатой. Бледные цвета, мягкие линии, тонкие ткани, в которых легко зябнуть и трудно стоять прямо. В день бала ей дали чужое белое платье, и она вошла в зал надеждой, перешитой из милости.
Сейчас на ней было платье, которое не просило пощады.
Оно не делало её прекрасной в привычном придворном смысле. Не смягчало лицо. Не прятало худобу. Не обещало нежности. Оно собирало её заново: плечи ровнее, подбородок выше, руки спокойнее. В зеркале стояла не брошенная невеста, не бывшая дочь, не удобная ошибка дома Рэйс.
Просто женщина, которой больше не удалось бы незаметно поставить чужое кольцо на чужую руку и ждать, что она промолчит.
Тисса воткнула последнюю булавку в подушечку на запястье.
— Готово.
Мира поднялась и подошла ближе. На её лице не было обычной насмешки. Она долго смотрела на Элину, потом сказала:
— Хорошо.
От Миры это звучало сильнее восторга.
— Только не падай в нём красиво, — добавила лекарка. — Я не хочу резать такую работу, если придётся приводить тебя в чувство.
— Спасибо за заботу.
— Забота была бы, если бы я привязала тебя к кровати и не пустила в столицу.
— Это похищение.
— Иногда похищение — недооценённая лекарская мера.
Тисса взяла со стола узкую серебряную заколку и закрепила волосы Элины низко, у затылка. Ни локонов, ни драгоценных сеток, ни жемчуга. Только гладкая тяжесть тёмно-русых волос и одна заколка, похожая на тонкую ветку.
— Украшений не нужно, — решила Тисса. — Пусть они смотрят на лицо. Им будет неприятно.
Элина коснулась манжета с боярышником.
— А если я не выдержу?
Комната на мгновение стала тише.
Мира подошла к ней сбоку.
— Тогда выйдешь. Сядешь. Выругаешься. Вернёшься или не вернёшься. Выдержать — не значит стоять неподвижно, пока тебя режут.
Тисса поправила складку на плече.
— И не позволяй им называть это платье траурным.
— А если назовут?
— Скажи, что это не траур. Это остатки их надежды увидеть тебя мёртвой.
Мира довольно кивнула.
— Жаль, тебя выгнали из театра. Ты бы писала им отличные трагедии.
— Меня не выгнали. Я ушла.
— После того как бросила ножницы в главного распорядителя.
— Я промахнулась нарочно.
Элина вдруг улыбнулась.
Не широко. Не весело. Но впервые за несколько дней без боли в горле.
Тисса заметила и удовлетворённо поджала губы.
— Вот. Теперь можно ехать. Живая женщина в правильном платье опаснее десяти мёртвых родовых клятв.
Артарион ждал у ворот.
Когда Элина вышла на лестницу, разговоры во дворе стали тише. Не оборвались резко, как в императорском зале, где тишина всегда служила чьей-то власти. Здесь люди просто посмотрели.
Томас присвистнул, но Мира тут же шлёпнула его по затылку.
— Что? — возмутился он. — Я уважительно!
— Уважительно молчат.
— Тогда зачем вы сами всегда говорите?
— У меня возраст и дурной характер. Мне можно.
Элина спустилась вниз.
Артарион не подошёл сразу. Он стоял у коня, держа поводья, и смотрел на неё так, будто хотел что-то сказать, но привычка молчать первой выставила стражу у его рта.
Сегодня он выглядел иначе.
Тисса всё-таки сделала своё. На чёрном камзоле Артариона серебряная нить складывалась не в украшение, а в почти стёртый знак: раскрытое крыло, пересечённое трещиной. Знак Морвэйнов. Неяркий, будто найденный под пеплом. Высокий ворот скрывал рубец у горла и проклятую метку на груди, но не скрывал самого главного: этот человек пришёл не как изгнанник, которому позволили появиться у края чужого праздника.
Он пришёл как род, который отказались хоронить до конца.
— Тисса была права, — сказала Элина.
— В чём?
— Вам идёт память людей, которые ещё не разучились шить.
Артарион посмотрел вниз, на серебряный знак у своей груди.
— Она угрожала пришить его прямо на мне, если я буду спорить.
— Вы спорили?
— Недолго. Иглы у неё были под рукой.
Элина почти рассмеялась, но удержалась. День был слишком острым для смеха.
Ренн подвёл ей коня — тёмную кобылу с белой отметиной на лбу.
— Спокойная, — сказал он. — Не любит резких движений и людей с громкими голосами.
— Мы подружимся.
— Она кусает, если ей лгут о сахаре.
— Тогда точно.
Мира подошла последней. В руках у неё была маленькая сумка из тёмной кожи.
— Настой, мазь, соль, игла, сухарь, корень от обморока, корень от чужой магии, корень от глупости.
Элина подняла брови.
— От глупости?
— Нет такого. Но я продолжаю искать.
Она сунула сумку Ренну.
— Ты проследишь, чтобы они оба пили вовремя и не делали вид, что боль — это семейная черта.
— Прослежу, — сказал Ренн.
— Врёшь плохо, но старательно.
Мира повернулась к Элине.
Её лицо стало серьёзным.
— Если рука начнёт темнеть, сразу скажешь. Если услышишь следы в вещах, не трогаешь. Если увидишь Селесту, не бросаешься. Если увидишь Дамиана, тоже не бросаешься, хотя это, возможно, сложнее.
— Я не собираюсь бросаться на Дамиана.
— Вот это меня и тревожит. Женщины, которые ничего не собираются делать, чаще всего делают самое интересное.
Артарион взял поводья своего коня.
— Мы вернёмся до рассвета.
Мира посмотрела на него так, что любой другой человек немедленно проверил бы завещание.
— Ты вернёшься живым. До рассвета — желательно, но вторично.
— Постараюсь.
— Плохое слово.
Элина и Артарион одновременно посмотрели друг на друга.
Мира заметила.
— Хоть чему-то учитесь.
Ворота Пепельной крепости открылись.
Столица встретила их не музыкой, а запахом мокрого камня.
Зимний день висел над городом низко, серо, без солнца. На улицах таял грязный снег, колёса карет резали его до чёрной каши, торговцы у храмовой площади прятали руки в рукава и всё равно кричали о горячих пирогах, свечах, лентах для брачной церемонии. Над крышами тянулись флаги Велранов и Рэйсов: золотые крылья и раскрытые книги, связанные белыми лентами.
Белыми.
Элина смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное и ровное.
Вчера белый цвет был её платьем.
Сегодня им украсили чужую победу.
Артарион ехал рядом. Ренн — чуть позади. Ещё шестеро пепельных воинов сопровождали их на расстоянии, достаточно близком для защиты и достаточно далёком, чтобы не выглядеть нападением. Все без лишних знаков. Тёмные плащи, простое оружие, спокойные лица. Столица провожала их взглядами.
