Клинок Богини, гость и раб - Машевская Анастасия

– Я верую в него, – спокойно отозвалась Итель. В ответ на удивленно-вопросительный взгляд девушка заметила: – Я верую в Бога Единого, ибо все боги – суть Единый Бог. И все богини – суть Единая Богиня. Меня удивляет, почему христиане делят веру на нашу и их, почему отрицают единство Отца и Матери? Почему не понимают, что всякое дитя вынашивает Мать, и Мать создает, воспроизводит ребенка из собственных недр, запасов и сил. Посмотри на людей, Берад, и пойми – всякое дитя творится из женщины. Мы готовы плодоносить всегда, и в нас всегда растет и развивается жизнь. Если женщина получает мужское семя, крошечная часть женщины, которая и является человеком, точнее, началом любого человека, постепенно начинает расти и превращаться в знакомое нам создание. Оно и в утробе, и уже рожденное выкармливается за счет матери.

Берад выглядел растерянным. Шиаде не осталось ничего, кроме как продолжать объяснять:

– Из женских костей получаются кости ребенка, из женских глаз – его глаза, из женских сил – его силы, из женского дыхания – его легкие, из женского сердца – его сердце, из женского молока – весь его мир. И во власти всякой женщины, поняв, что она тяжела, оставить ребенка или изгнать. Если же семени нет – частичка, из которой десять лун зреет человек, умирает каждый месяц, и как во всякой смерти, по закону Матери Сумерек изливается кровью. На ее месте начинает расти другая. Эта способность женского тела и власть сохранять или изгонять детей из чрева делает нас кровожаднее мужчин – мы теряем больше крови. Именно поэтому в лице Праматери воплощаются Война и Смерть, и поэтому Богиня – это всегда баланс сил Вселенной. Всякая женщина несет в себе жизнь и смерть одновременно. И отличие Богини от обычных женщин, помимо могущества, мудрости и прочего, в том, что нам, Ее дочерям, чтобы воспроизводить жизнь, нужно мужское участие. Хотя даже среди зверей есть те, кто в этом не нуждается. Праматери же всегда хватало Ее собственных недр. Вот почему, лорд, Бог, которому молишься ты, может быть сколько угодно Отцом всем людям, но для Праматери он всегда будет только Сыном. И как всякий ребенок, чтобы зваться Достойным и не видеть в глазах Родившей его стыда и позора, Он должен превосходить самого себя день ото дня.

Мужчина молчал. В его душе восстало почтение к воспитавшей его вере.

– То, что я сказала тебе, – одно из таинств, и Богиня взыщет с меня за то, что я разгласила тебе. Но я приму наказание от Дающей Воздаяние, если это хоть немного позволит тебе прозреть.

Где-то неподалеку застрекотал сверчок. Надо же, в этом тоже есть какое-то до боли простое и прекрасное таинство. Он тоже рожден Праматерью, создан из себя самого с каким-то умыслом или из великой фантазии Матери Вселенной.

«Она так юна, а рассуждает о религиях с жаром, с каким девчонки ее возраста говорят только о замужестве, украшениях и платьях, – думал Берад не то озадаченно, не то восхищенно. – Кэй, Кэй… Она, конечно, нравится тебе, но как быть-то…»

– Лорд мой, видно, я сильно утомила тебя своими разговорами, раз ты совсем не слушаешь меня.

– Нет, что ты, Итель…

– Оно и правильно. Думаю, время сменить повязку, – сказала девушка, указав взглядом на руку. Впрочем, под покрывалом Берад не разглядел. Девушка поднялась.

– Послушай, Итель…

– Шиада, – поправила жрица.

– Да, Шиада. Прежде чем ты уйдешь, мы хотели попросить тебя сообщить о своих видениях королю.

Она обернулась и бросила надменный взгляд сверху вниз:

– Нет.

– Что?! – непроизвольно повысил Берад голос. Спросить согласия Шиады казалась Стансорам и Лигарам делом вежливости – конечно, она не откажет, король ее близкий родич.

– Что? – повторил Берад. – Но почему? Ты же его племянница, и он был добр к тебе в Кольдерте…

Шиада молчала. Самообладание мало-помалу начинало покидать ее.

– Или ты слишком измучена своими чарами? Ну так мы просим тебя, отдохни денек и сообщи ему, а после женщины замка очень хорошо о тебе позаботятся.

– Нет, Берад. Как бы тепло я ни относилась к дяде Нироху, я не буду ничего ему говорить. Подданные короля – вы, Стансоры и Лигары, а я – Сирин. И у меня есть только один долг – жреческий. Завтра же утром я сообщу храмовнице обо всем, что видела. Если она сочтет нужным, она посвятит в эти знания своего брата. Если же в один прекрасный день Верховная жрица, не объясняя причин, откажет Нироху в поддержке, Страбону этого не изменить и сестре не отомстить, собери он хоть пять иландарских армий.

Берад не нашелся с ответом. Где-то высоко в небе серп Нанданы скрылся за наплывающими облаками.

– Если ты больше ничего не хочешь спросить, доброй ночи, лорд.

– Итель, – остановил он девушку словом. Жрица обернулась. – Прими мои соболезнования.

Шиада глянула на Лигара как на маленького ангоратского мальчика из тех, кто растет там до восьми-девяти лет, а потом отсылается в Этан за ненадобностью и непригодностью для служения Всеединой. Жрица слегка наклонила голову и ушла, ощущая, как десятки непролитых прежде слез заструились по лицу.

Пока силуэт в ночи мелькал хотя бы расплывчатым пятном, Берад не шевелился. Потом вздрогнул и неожиданно почувствовал, как заметно похолодало. Неужели из-за присутствия Шиады воздух казался ему теплее?

Мэррит зашла в комнату, затворив дверь. Шиада сидела в комнате на краю кровати, без сна, с заплаканным лицом, раскачиваясь. Когда вошла герцогиня, жрица медленно и устало подняла глаза на мать. Взглянула, ничего не сказав. Мать, ее родная мать – только и могла стать сейчас тем утешением, которое бы приняла Шиада. Мэррит села рядом и, просто склонив голову дочери, прижала ее к себе. Девушка молчала, чувствуя, как стекают по щекам то одна капля, то другая.

– Поплачь, девочка, – говорила мать. – Поплачь, родная. Станет легче. В слезах нет ничего постыдного. Покинув Ангорат, я много плакала, ибо быстро поняла, что женщина, не знающая слез, – уже не женщина. Плачь.

– Мама, – тихонько позвала девочка. Девочка, крохотная, будто ей вновь было пять и ей опять привиделось страшное. – Мама.

– Шиада, – отвечала мать, – печаль пройдет, дитя мое. Она всегда проходит.

Итель подняла лицо и воззрилась на Мэррит:

– Почему? Почему, мама? Почему Великая забрала именно Ринну?

– Никто не ответит на этот вопрос, доченька, кроме самой Госпожи Вселенной, но когда Всесильная действительно говорила с нами?

Шиаде захотелось вскричать что всегда, но Мэррит уже опять прижала дочь к себе, укачивая, и жрица смолкла.

– Я могу сказать тебе точно одно: Богиня требует немалой мзды с каждого, кто решает обратиться к Ее культу. Такие поборы страшны даже казначеям и королям. И чем больше проходит времени, тем меньше ты ценишь дарованное тебе Богиней в обмен на страшную плату, которую Она взимает, Шиада. Тем меньше.

Шиада тихонько всхлипнула и отстранилась в недоумении.

– О чем ты говоришь, матушка? – спросила, утирая лицо рукавом платья.

– Когда мы юны и молоды, мы мечтаем выслужиться перед Богиней и храмовницей и делаем все, что нам велят. Таким велением и желанием вознестись перед Матерью я потеряла свое самое драгоценное дитя.

– Драгоценное? – дернулись вверх брови девушки. – Мама, мы обе знаем, что здесь, в Мэинтаре, из нас, четверых детей Стансоров, я – самая никчемная и ненужная, а самый ценный Ронелих.

– Именно, моя дорогая. Он самый ценный для Стансоров, потому что Ронелих – наследник Стансоров. Но я не Стансор, я – Сирин-Страбон. У меня было трое сыновей, Шиада, и все они дожили до взрослых лет. А дочка у меня всего одна, и десять лет назад ее у меня отняли. – Женщина мягко взяла рукой подбородок дочери. – Отняли потому, что я сама отдала ее на Священный остров из какой-то немыслимой жреческой гордыни.

– Мама, ты не должна говорить так, – мягко и слабо отвечала жрица. – Богиня…

– Богиня забрала у Неллы Ринну за ее гордыню. – Мэррит положила руку на щеку дочери и, глядя в самое сердце черных глаз, закончила: – Это я должна была быть с тобой все эти годы. Я, а не Нелла и чужие тебе сестры общины. Если бы я была умнее…