Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ) - Лиманский Александр

— А летать она совсем перестанет? — забеспокоился хозяин уже с бумажкой в руках. — Соседские дети расстроятся, они её в окно смотреть ходят.

— Час после еды, по регламенту вида, — успокоил я. — Детям хватит. Просто теперь это будет полёт, а образ жизни останется на земле.

Пациентку увели вниз по верёвочке, и в дверях она напоследок величаво обернулась, бросив на смотровую прощальный взгляд с высоты своего положения.

Худо-бедно шёл приём, а вот с Саней творилось неладное, причём по нарастающей.

Парень не находил себе места в самом медицинском смысле. Он ронял инструменты, дважды уронил лоток, начинал протирать стол и бросал на середине, ходил из угла в угол смотровой между пациентами и на каждом развороте притормаживал у окна, за которым сияла чужая вывеска. Внутри него крутился мотор без нагрузки, на холостых, и обороты росли.

— Ну хоть что-то же можно сделать! — прорвало его после черепахи. — Ну не сидеть же просто! Давайте я хоть листовки, хоть объявления по подъездам, хоть…

— Ждать — это тоже работа, — сказал я. — Самая тяжёлая из всех, я тебе вчера уже говорил. Ей учатся дольше, чем швам.

— Ну давайте я тогда хоть с тыла гляну! Постою, посмотрю, какие машины, чего разгружают, вдруг чего полезное…

— Нет, — сказал я. — К их дому не подходить. Ни с фасада, ни со двора. Ты в чёрном списке, тебя сразу срисуют, и подарят они нам за это такой протокол, что твоя жалоба покажется валентинкой. Услышал?

— Услышал… — Саня ссутулился и пошёл протирать давно протёртый стол.

— Да понял я, понял…

Понял он плохо. Это я видел, и я это отметил, но между «отметил» и «сделал выводы» у меня в тот час встали два хвоста, кролик на перевязку и попугай с вросшим кольцом. Хвосты я отработал по очереди. Кролик перевязку перенёс стоически, попугай высказал о нашей клинике всё, что думал, словарём портового грузчика, и хозяйка его извинялась за каждое третье слово.

За стойкой тем временем сложилась картина, на которую я между пациентами поглядывал с удовольствием. Денисов и Ксюша работали бок о бок, не мешая друг другу, он листал свою папку, она вела запись, и раз в четверть часа они обменивались канцелярией, он у неё ластик, она у него линейку. Стойка, похоже, потихоньку училась быть общей.

А потом Ксюша выписывала чек за черепаху, я вышел в приёмную за следующей картой, и в клинике обнаружилась недостача.

— А Саня где?

Ксюша подняла голову от кассы, оглядела приёмную, заглянула зачем-то за стойку, будто Саня мог поместиться в ящике с бланками.

— Только что тут был… — она растерянно моргнула. — Вот неугомонный!

Я стоял посреди собственной приёмной и слушал себя. Внутри, в том месте, где у старых врачей живёт орган предчувствий, натренировавшийся за много лет на ночных звонках, было нехорошо. Мотор на холостых оборотах. «Хоть что-то сделать». Чёрный ход, со двора, что им всё возят. И единственный силовой вариант, который я сам, своим языком, разложил ему утром по полочкам, вместе со словом «керосин».

— К Флаберовичам пошёл, к гадалке не ходи, — сказал я, закатывая рукава. — Кирилл! Бумаги в сторону, ты на приёме и на стойке. Ксюша, запись держи. Я быстро.

Денисов вынырнул из папки, оценил мою физиономию и не задал ни одного вопроса, чем в очередной раз подтвердил свою высокую квалификацию.

Через улицу я шёл быстрым шагом, тридцать метров, которые ещё позавчера были линией фронта, сегодня оказались просто короткими.

Дверь «Эволюционариума» открылась передо мной сама, автоматика, вежливая до последнего. Холл встретил прохладой и золотом. Очередь имелась, человек восемь, при зверях и при деньгах, на банкетках цвета топлёного молока. Дама с кремовой левреткой листала глянцевый каталог, левретка сидела в золотых бахилках, все четыре в тон сумке.

Мужчина при молодом ирбисе изучал договор на трёх листах. Персонал имелся тоже, и по тому, как разом повернулись халатики, а старший за конторкой потянулся к телефону, стало ясно, соседа-фамтеха здесь знают в лицо, и лицо это висит у них где-то в служебке с пометкой.

Сани в холле не было. Ни в холле, ни на банкетках, ни у витрин, ни у кадок с пальмами в зоне ожидания, я прочесал помещение взглядом дважды, профессионально, по секторам.

Зато навстречу мне из недр заведения уже выкатывался Якубс.

Он шёл через холл походкой хозяина подиума, на публику, и жеманность его сегодня работала на полную мощность, с перехлёстом, для очереди.

— О, — пропел он, останавливаясь в трёх метрах. — Ник, посмотрите… ах, простите, Ника нет, придётся мне одному. Чего тебе, лепила? Зашёл посмотреть, как работают профессионалы?

Очередь захихикала, дежурно, как хихикают там, где обслуживание включено в чек.

Отвечать ему я не стал. Ни слова, ни взгляда, Якубс для моего визита был мебелью, и по тому, как у него дрогнула бровь, он это понял раньше очереди.

Я повернулся к банкеткам. К людям с переносками, к даме с левреткой, к мужчине с договором и ирбисом. И сказал громко, спокойно и чётко, с дикцией, поставленной годами консилиумов, так, чтобы услышал каждый, включая халатиков и камеры:

— Через полтора месяца у ваших петов начнут распадаться Ядра. Поверьте, я фамтех.

И, не оборачиваясь, пошёл к выходу.

Тишина за спиной стояла некоторое время. А потом её прорвало визгом:

— Да он!.. Вы слышали⁈ Это клевета! Слышите, вы все, это харассмент нашего бизнеса! Секьюрити! Зафиксируйте! Мы засудим! Ноунейм из будки! Не слушайте его, он токсик, у него абьюз и зависть!

Дверь мягко закрылась, дожав визг до тонкой щели, и уличный август смыл с меня их кондиционированный воздух.

Что я сейчас сделал, я понимал прекрасно, лучше любого их юриста. Публичное порочащее заявление конкурента, при свидетелях, под камеры, подарок в суд на блюдечке с золотой каёмочкой, они таким подарком воспользуются обязательно. И условие Гольдмана я помнил дословно, не вмешиваться в войну сетей.

Только я и не вмешивался в войну сетей. Я поставил диагноз вслух. Диагнозы, это моя работа, тут у нас с Давидом Марковичем разделение труда соблюдено буква в букву, и пусть их юристы поспорят с моим анамнезом.

Гольдман, разумеется, узнает об этом эпизоде к вечеру, у людей его калибра новости ходят быстрее курьеров. Что ж. Значит, к вечеру он узнает обо мне ещё одну вещь, которую лучше знать заранее, молчать при пациентах я не подряжался никому и никогда.

С улицы, через витринное стекло, холл просматривался как аквариум. Очередь не встала и не ушла, публика этого сорта не умеет уходить из мест, куда запись на три недели вперёд, это роняет самооценку.

Но брожение началось, я видел его невооружённым глазом. Дама с левреткой наклонилась с вопросом к соседке, соседка пожимала плечами и спрашивала дальше.

Мужчина с ирбисом развернулся к халатику, который же улыбался той самой улыбкой, с которой персонал говорит «сейчас уточню у старшего». Головы поворачивались, вопросы ползли по банкеткам, как трещина по стеклу.

Старший за конторкой уже прижимал трубку плечом и говорил быстро, глядя в мою сторону сквозь витрину, докладывал наверх, надо полагать. Пусть доложит. Пусть дословно.

Зерно легло в грунт. Полить его у этой публики найдётся кому и без меня.

А Саню я так и не нашёл, и нехорошо внутри становилось всё увереннее.

Соседняя дверь вела в кафе «У Марины», и я нырнул туда.

В кафе стоял послеобеденный отлив, две занятые столешницы, радио вполголоса. Олеся была за стойкой, увидела меня, и приветственная улыбка её съехала на первой же секунде, читала она меня без приборов.

— Саня не заходил?

— Нет. С утра не было. А что слу…

— Ищу. Слушай, можно я у вас стены посмотрю? Смежные, с той стороны. И подсобку.

— Иди, конечно, — Олеся приподняла доску прохода за стойку, пропуская. — Только там Марина котлеты крутит, скажи, что от меня, а то она с половником быстрая. Может мне с тобой пойти?

— Стой на месте. Ты тыл, тыл не бегает.

— Тыл хотя бы кофе сделает, — сказала Олеся мне в спину, и голос у неё был спокойный ровно настолько, насколько положено тылу при встревоженном командовании.