Восхождение Морна. Том 10 (СИ) - Орлов Сергей

Но оказалось, что я зря волновался, так как второй такой снаряд поймал на себя Сизый. Голубь влетел в него грудью на полном ходу, кувыркнулся через голову, проехался по грязи, и я даже успел слегка испугаться и начать прикидывать, как его реанимировать. Однако уже в следующую секунду мой боевой товарищ вскочил на ноги и озадаченно разглядывал собственную грудь, где по перьям расползалось седое пятно, будто его мазнули извёсткой.

— Он мне перья покрасил! — взвыл Сизый с таким искренним, бездонным возмущением, что мне его даже стало жалко. — Братан, ты видел⁈ Холодной какой-то дрянью! В серый! Да я и так серый, придурок! Хоть бы цвет другой выбрал! А ну иди сюда, я тебя сейчас в красный перекрашу!

И тут метатель сполохов сделал то, чего эти куклы за всю драку не делали ни разу. Он попятился. Мелкими шагами, не сводя с надвигающегося голубя чёрных глаз. Значит, где-то под пеплом ещё сидел живой мужик, и страх этого мужика только что оказался сильнее вложенной в него команды. А это, в свою очередь, означало, что хватка кукловода слабеет: жрец либо терял силы, либо терял контроль.

Сюда же ложилось и то, что я успел прикинуть про сам сполох: влепившись в живое существо на полном ходу, он не убил, не обжёг и даже толком не оглушил — всё ограничилось онемением, холодом и седым пятном. После той магической волны пепла, которую они слепили сообща, эти одиночные плевки выглядели объедками чужой силы, которые жрец бросал марионеткам с барского стола.

Получается, что вся настоящая мощь ушла в первый удар, который сожрал мой огонь. Дальше кукловод либо экономил, либо просто выдохся. И то и другое играло нам на руку.

Мира в драку так и не вступила. Она стояла на крыльце, привалившись плечом к столбу, и наблюдала за побоищем с видом человека, который пришёл на любительский спектакль и в целом не жалеет о потраченном вечере.

За всё время драки до неё добрался один-единственный чёрноглазый, каким-то чудом просочившийся мимо нас. Мира даже не пошевелилась. Только хлестнула хвостом ему по ногам, когда он занёс ступню над верхней ступенькой, и мужик, потеряв опору, пересчитал затылком все три ступени и остался лежать внизу. Гепарда зевнула, на мгновение показав клыки, которым позавидовал бы любой волкодав, и вернулась к наблюдению.

А потом всё неожиданно закончилось. Чернота в одно мгновение исчезла из глаз, и вместе с ней ушла чужая воля, которая всё это время держала людей на ногах. Оставшись без опоры, тела разом вспомнили про сломанные носы, отбитые колени и разбитые головы, люди начали оседать, хватаясь друг за друга, и по двору прокатился общий многоголосый стон.

А когда самые крепкие из них проморгались и начали осматриваться, до них стало доходить, что двор превратился в самое настоящее побоище: повсюду лежали их соседи, кто скрючившись, кто неподвижно, у кого-то из-под головы расползалась тёмная лужа, а у ближайшего к крыльцу мужика рука была жутко вывернута.

И вот теперь они закричали.

Точнее нет, скорее даже завыли. Дико, по-животному, как воет человек, который только очнулся и сразу же увидел под ногами лужи крови.

Но надо отдать этим послушникам должное: сориентировались они быстро. Уцелевшие, с полдюжины или чуть больше, побросали своё оружие прямо в грязь, будто то жгло ладони, и ломанулись в темноту проулка, падая, поднимаясь и толкая друг друга. Так что уже через полминуты перед нашим домом никого не осталось.

Стало тихо, до звона в ушах.

Я стоял посреди этого натюрморта и ждал, пока этот звон осядет. Дышалось ровно, мы даже не запыхались толком, и вот это было по-настоящему показательно. Виктория брезгливо стряхивала с пальцев чужую кровь, и оглядывала двор с таким лицом, будто прикидывала, с кого спросить за этот беспорядок. Сизый же гордо восседал на поверженном противнике, как полководец на холме, и шумно переводил дух.

— Братан, двенадцать в отключке, а ещё двое просто лежат и притворяются мёртвыми, — деловито подытожил Сизый, пересчитав тела когтем. — Мне их растолкать, или пусть и дальше валяются?

Услышав это, оба притворщика вскочили как ошпаренные и рванули к проулку. Только далеко не убежали: Сизый исчез и тут же возник прямо у них на пути, уже с занесённой битой, и с оттяжкой мазнул ею понизу. Подсечка вышла на загляденье, обоих смело с ног, и они покатились по грязи.

— Аккуратнее давай, — окликнул я его. — Не калечь никого впустую, они нам ещё живыми пригодятся.

— Да я нежно! — оскорбился голубь, уже усаживаясь на спину одному из беглецов.

А я тем временем присел над ближайшим вырубленным телом. Мужик лет тридцати, нос свёрнут, но дышит ровно, будет в отключке как минимум несколько часов. Рубаха разошлась по вороту до самого плеча, и в неверном свете догорающего факела я разглядел на этом плече тёмное пятно.

Я наклонился ближе, чтобы рассмотреть, и с удивлением увидел татуировку. Старую, выцветшую, вбитую в кожу лет пятнадцать, а то и двадцать назад, но рисунок читался безошибочно: язык пламени, вписанный в круг. Знак Бога Огня, который я несколько раз видел намалеванным на домах в Сечи. Местные так просили защиту у своего бога.

Я медленно выпрямился, перешёл к следующему и сдёрнул ворот с его плеча. Снова пламя в круге. Третий — то же самое, только знак посвежее и почётче. Четвёртый был чист, зато у пятого метка нашлась на предплечье.

— Вик, — позвал я негромко. — Посмотри.

Она подошла, глянула на плечо, потом на второе, на которое я молча указал, и я увидел, как у неё каменеет лицо.

— Послушники, — сказала она тихо. — Это же послушники бога Огня. Какого чёрта они на нас напали? — Она посмотрела по сторонам. — И ещё этот пепел…

А у меня в голове тем временем со щелчком встал на место ответ на вопрос Сизого, который тот задал ещё после бани: куда делись люди из погасшего храма. Переметнулись, сволочи. И, судя по их количеству, в полном составе.

Осталось только понять, замешаны ли в этом остальные жители деревни…

Я уже открыл рот, чтобы озвучить свои размышления, но в эту секунду мой череп словно пронзили острой иглой. Мир схлопнулся до одной раскалённой точки, и в голове послышалось слабое:

«…Господин… Морн…»

А потом наступила тишина.

— Себастьян, — услышал я собственный голос будто со стороны.

Я закрутил головой, ловя направление. Телепатия не компас, но последний всплеск пришёл слева, из-за домов, оттуда, где чернел дальний край деревни, и я побежал. Босиком, по грязи, через брошенное оружие, мимо тел. Уже на бегу я понял, что бегу не один: слева от меня бесшумно стелилась Мира, обходя меня на полкорпуса, потому что гепарда больше не изображала скучающего зрителя и перешла к охоте, а сзади глухо бухали сапоги Виктории и захлёбывался собственными воплями Сизый.

Он лежал за последним забором, у самой кромки бурьяна. В темноте я сначала принял его за маленький серый камень и чуть не пробежал мимо, но потом камень шевельнулся.

— Себастьян!

Я упал рядом на колени, позабыв про грязь и холод. Бок у кота был разодран: три глубокие борозды через рёбра, шерсть слиплась от крови, и в темноте эта кровь казалась чёрной, как смола. Задняя лапа подломилась под неправильным углом.

Вокруг ран шерсть отливала мертвенной сединой, точно такой же, какая осталась на груди у Сизого, и от неё тянуло тем же могильным холодом, что и от вала пепла. Кот дышал часто, мелко, со свистом, и когда я осторожно, двумя пальцами, коснулся его головы, приоткрыл один глаз.

«…господин Морн…» — голос в голове был очень слабым. — «… я его почти… Ермила…»

— Молчи, — сказал я. — Молчи, дурак старый. Потом расскажешь.

Голос погас, и кот обмяк у меня под ладонью.

Я осторожно, не тревожа лапу, прошёлся пальцами по боку, по рёбрам, послушал дыхание. Борозды глубокие, крови много, выглядело всё это страшно, зато лёгкие целы, живот тоже, и сердце стучало зло и упрямо, как у боксёра, который требует реванша. Жить будет. Отлежится, отъестся, обрастёт и будет ещё лет двадцать отравлять мне жизнь своими комментариями. Я выдохнул, и только по тому, каким длинным получился этот выдох, понял, насколько сильно успел испугаться.