Сбежавшая невеста Дракона. Вернуть истинную (СИ) - Лунная Арина

— Верно подмечено, братец. Поэтому она действовала. Она пыталась разрушить свадьбу, и ей это удалось. Она хотела уничтожить Амелию морально, выставив тебя чудовищем. И почти смогла. Рассчитывала, что сломленная горем и предательством сестра либо умрет сама, либо отречется от всего. А потом… она нашла бы способ забрать силу.

Я смотрю на Амелию. Она стоит, обняв себя за плечи. Ее лицо стало совершенно бесстрастным, маской, скрывающей бурю. Но я вижу, как напряжены ее пальцы, впивающиеся в ее же руки.

— А ты? — обращаюсь я к брату. — Где был ты во всем этом? Почему не пришел ко мне?

— И что бы я тебе сказал? — в его голосе снова звучит яд. — «Дорогой брат, я подозреваю, что твоя невеста-полукровка и хранительница древнего артефакта, а ее сестра злобная интриганка, жаждущая власти?» Ты бы меня высмеял. Или, что еще более вероятно, ты, ослепленный своей виной и жалостью, попытался бы «защитить» их обеих и лишь все испортил. Ты был нестабилен, Джонатан. После той ночи особенно.

Его слова бьют точно в цель. Он прав. Я был слеп. Я был одержим своим позором и болью.

— Мне нужны были доказательства, — продолжает Серафим, и его тон становится почти деловым. — И мне нужна была сильная Амелия. Сильная настолько, чтобы защитить себя и раскрыть тайну больницы. Ее магия спала. Ее нужно было разбудить. Страх… ярость… отчаяние… это лучшие катализаторы для пробуждения силы. Я видел это в старых записях. Я спровоцировал ее. Я сказал ей, что ты хочешь использовать ее силу. Я видел, как ее глаза загорались ненавистью, и как в следующую секунду ее руки вспыхивали светом. Это сработало. Жестоко? Да. Но я не видел иного пути.

Он смотрит прямо на Амелию, и в его взгляде нет ни капли раскаяния. Только холодная уверенность в своей правоте.

— Ты использовал меня, — говорит она тихо. В ее голосе нет обвинения. Есть констатация факта.

— Я дал тебе оружие, — парирует он. — Оружие, чтобы выжить. И чтобы спасти нас всех. Потому что если Эмма получит «Сердце Пламени»… она не остановится на нашем роде. Она сожжет все, до чего сможет дотянуться.

В подвале воцаряется тишина. Я смотрю на призраков. Альберт выглядит серьезным, кивая, словно слышит подтверждение своим давним подозрениям. Кот вылизывает лапу с видом полного безразличия, но его ухо подергивается, выдавая внимание.

Я отвожу взгляд от брата и смотрю на Амелию. На ту, кого я чуть не потерял из-за лжи, в которой был замешан и мой собственный брат. Но теперь эта ложь обрела форму. Стала осязаемым врагом. И у нас появилась цель.

— Хорошо, — говорю я, и мой голос снова обретает твердость правителя. Того, кто принимает решения. — Значит, так. Эмма хочет артефакт, но мы найдем его первыми.

Серафим улыбается. На этот раз в его улыбке нет яда. Есть усталое удовлетворение.

— И, кстати, похищение Амелии… — начинает он, ритмично постукивая по стене. — Я допросил тех, кого ты отправил в темницу и узнал, что за всем этим стоит…

— Эмма, — договариваю за него, и мои кулаки сжимаются.

— Ты уже знаешь?

— А сам как думаешь? Я сразу это понял. У Амелии больше нет врагов, кто хотел бы причинить ей вред.

— И почему же ты тогда сам не стал их допрашивать?

— Я и так знал, кто стоит за этим всем. Так к чему тратить на них свои силы? Пусть остаются в темнице. Им там самое место.

— Наконец-то, братец, ты заговорил как настоящий Риваль. Я так понимаю, что нам пора начать поиски «Сердца Пламени»?

Глава 36

Джонатан

Слова Серафима все еще горят у меня в ушах, когда я выхожу из подвала.

«Сердце Пламени».

Не сказка. Не миф. Холодное, расчетливое оружие в сердцевине этой паутины лжи, что едва не погубила нас всех.

Ярость никуда не делась. Она все так же клокочет у меня в крови, горячая и требовательная. Но теперь она не слепой взрыв. Это сфокусированный поток расплавленного металла, который я направляю в одно русло. В нее.

Я выхожу из подвала и мои шаги твердые настолько, что земля проминается под ногами.

— Джонатан!

— Братец!

Кричат Амелия и Серафим мне вслед, но я уже их не слышу. Я ослеплен лишь одним единственным желанием. Взглянуть в ее глаза. Увидеть то, что не видел ранее. Убедиться, что все это лишь ее грязные игры.

Запрыгиваю на коня и срываюсь с места, оставляя Амелию на Серафима. Он защитит ее. Я это знаю.

Конь несет меня вперед, а я знаю только одно. Я должен услышать правду. Чтобы показать ей, что все кончено. Что я знаю о ее играх. Знаю о том, что она собирается сделать.

Несколько часов с взглядом, устремленным вдаль, и мои шаги гулко отдаются в каменных коридорах ее замка. Стражники у дверей ее покоев уже не ее люди, а мои. Я сменил охрану сразу после того, как Амелия нашла в себе силы рассказать мне о нападении. Они молча отступают, глядя на мое лицо, и распахивают массивные дубовые двери.

Эмма сидит у окна, в кресле с высокой спинкой, и смотрит в сад. Она одетая в простое, но дорогое платье, с идеально уложенными волосами. Картина невинности. Картина лжи.

Она оборачивается на меня, и на ее лице застывает сладкая, подобострастная улыбка. Та самая, что когда-то вызывала у меня уважение, а теперь сворачивает желудок от приступа тошноты.

— Джонатан! — ее голос звучит слишком звонко и радостно. — Я так надеялась, что ты меня навестишь…

Она замолкает, увидев мое лицо. Улыбка медленно сползает с ее губ, сменяясь настороженностью. Она видит. Видит не слепую ярость одураченного, которого можно обвести вокруг пальца, а холодную, беспристрастную расчетливость лорда Риваля.

Я не даю ей опомниться. Не даю возможности начать ее игру.

— «Сердце Пламени», — говорю я ровным, лишенным эмоций тоном. Он режет тишину комнаты, как лезвие.

Она замирает. Глаза чуть расширяются, в них на секунду мелькает неподдельный шок, который она тут же пытается скрыть за маской непонимания.

— О чем ты… Я не знаю…

— Не ври, — перебиваю я ее, делая шаг вперед. Я не кричу. Мой голос тише, чем шелест ее платья, но он заставляет ее вздрогнуть. — Ты ищешь его. Все это время. Свадьба. Подстава. Нападение на Амелию. Все ради этого. Ты хочешь силу, которую не сможешь контролировать.

Она вскакивает с кресла, ее лицо искажается. Притворная слабость испаряется, сменяясь знакомым мне по тому дню в беседке холодным презрением.

— О, она… моя мерзкая сестричка уже успела нашептать тебе свои сказки? — шипит она. — Бедная, сломленная Амелия и ее фантазии о…

— Амелия ничего мне не говорила, — снова перебиваю я и подхожу ближе, заставляя ее отступить к подоконнику. Я смотрю на нее сверху вниз, и в этот момент я не тот, кого она смогла одурачить. Я судья. — Я знаю о разделенном артефакте. Я знаю о роде Лаврейн. Я знаю, что твоя бабушка спрятала его, потому что чувствовала скверну в своей крови. В тебе.

Ее бледное лицо заливается краской. Мой удар попал точно в цель.

— Ты… Ты ничего не понимаешь! — ее голос срывается на визг. — Она всегда была любимицей! Ей все доставалось просто так! Даже бабушка… она прошептала ей что-то перед смертью! Только ей!

Так вот откуда ноги растут. Детская обида. Зависть, которая проросла, как ядовитый плющ, и задушила все остальное.

— И это дает тебе право пытаться убить ее? — мой голос все так же спокоен, но в нем появляется ледяная сталь. — Тени, которые ты послала за ней, похищение. Что еще ты планировала сделать?

— Я не хотела ее убивать! Я хотела, чтобы она исчезла! Чтобы она отказалась от всего этого! — она кричит, и в ее глазах горит настоящая, не наигранная ненависть.

— Но когда это не сработало, ты послала к ней убийц, — констатирую я. — Ты использовала темную магию. Тени, что могут раствориться в ночи. Откуда, Эмма? Откуда у тебя такие ресурсы?

Она замолкает, сжимая губы в тонкую белую полоску. Ее глаза бегают по комнате, ища выход, которого нет.

— Кто твой покровитель? — давлю я, делая еще один шаг. Мы сейчас почти касаемся друг друга. Я чувствую исходящий от нее страх. И злобу. — Кто рассказал тебе, как пробудить «Сердце»? Кто дал тебе этих тварей? Это не твой почерк. Ты паук, плетущий сети в тени. Но для такой охоты нужны зубы и когти. Чьи?