Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ) - Ковтунов Алексей

Ну, все равно повторения лишними не будут, все-таки он делает это впервые.

Оставил мальчишку у горна и перешёл к угольной яме. Тут уже моя территория, и помощь пока не нужна. Теорию я прокрутил в голове ещё когда копал и закладывал дрова, так что осталось самое приятное, а именно поджечь и не испортить.

Сунул в центральное отверстие пучок сухой травы и щепы, чиркнул кресалом. Искра упала на сухое, задымилось, затлело и через полминуты занялось оранжевым язычком. Подождал, пока огонь переберётся на верхний слой дров, и из боковых каналов потянуло теплом. Пламя разрасталось, густой белый дым повалил из верхнего отверстия, и через несколько минут яма загудела, набирая силу. Жар бил снизу вверх, глиняная крышка нагрелась, и от неё уже несло ощутимым теплом.

Дальше остаётся только ждать. Огонь должен охватить всю закладку, пройти насквозь, прогреть каждое полено до сердцевины. На это уйдёт не меньше часа, может полтора, зависит от влажности древесины. Белый дым говорит о том, что процесс только начался, дрова ещё отдают воду, и торопить этот этап нельзя. Если закрыть отверстия слишком рано, непрогретая древесина в центре закладки так и останется сырой, а уголь получится неравномерный, часть хрупкая и рассыпчатая, часть вообще обычная головешка.

Как только дым сменит цвет на синеватый и поредеет, нужно будет закрывать поддувала одно за другим, уменьшая приток воздуха до минимума. Центральное отверстие замазать глиной последним, и после этого яма будет тлеть сама по себе ещё часов восемь, может десять, без моего участия. К утру, если всё пойдёт без сюрпризов, можно будет раскопать и посмотреть, что получилось.

Присел рядом с ямой и стал ждать. Жар приятно грел лицо, белый дым уносило ветром в сторону леса, и со стороны горна доносился мерный треск горящих дров, разбавленный периодическим шуршанием, когда Сурик подбрасывал очередную щепку. Мальчишка справлялся, по крайней мере ничего пока не взорвалось и не загорелось, а это для первого раза уже достижение.

Минут через двадцать не выдержал и сходил проверить. Сурик сидел на месте, глаза прикованы к огню, руки на коленях, а рядом аккуратно сложена порция дров на подхвате. Из трубы горна шёл ровный белый дым, температура в топке невысокая, пламя мягкое, ленивое, и заготовки прогреваются именно так, как нужно. Всё в порядке, мальчишка понял задачу и выполняет её на совесть, и даже вид у него при этом довольный и сытый, булка с мясом явно пошла впрок.

— Нормально, — кивнул ему и вернулся к яме.

Примерно через час белый дым из ямы начал менять характер. Стал реже, тоньше, и в нём проступил синеватый оттенок, едва заметный, но для внимательного глаза достаточно очевидный. Значит, пора закрывать. Набрал горсть глины из остатков у ямы, и начал поочередно закрывать боковые каналы. Оставил только центральное отверстие, из которого ещё тянуло жаром, подождал минут пять и залепил его тоже.

Глина зашипела, подсыхая на раскалённой поверхности, и через пару минут яма замолчала. Никакого гудения, никакого потрескивания, только тихое, едва уловимое шипение изнутри, которое постепенно сходило на нет. Внутри, под слоем глины, древесина медленно отдаёт остатки летучих веществ, углерод спекается и уплотняется, и торопить этот процесс абсолютно бесполезно. Только терпение, и никаких вмешательств до утра.

Ну вот, угольная яма запущена, горн работает, Сурик на месте, и мне решительно нечем заняться.

Подошёл к вёдрам с глиной и заглянул внутрь. Вода разделилась на два слоя, верхний светлый и прозрачноватый, нижний плотный и тёмный, его видно если поковырять пальцем в содержимом. Аккуратно зачерпнул верхний слой ладонью, и на пальцах осталась мягкая, шелковистая масса, из которой и предстоит лепить посуду.

Только вот она пока жидковата, стекает с пальцев, и формировать из неё что-то осмысленное рановато. Нужно слить лишнюю воду и дать массе уплотниться, подсохнуть хотя бы до состояния густого теста, а на это уйдёт ещё несколько часов, если не полдня. Слил верхнюю воду, оставил густой осадок в ведре и накрыл тряпкой оставшейся от старой одежды, которую все равно больше никогда не использовать по назначению. Ну что-ж, подождём, куда деваться.

Посидел ещё немного, посмотрел, как Сурик подкидывает дрова в горн, уже увереннее и без суеты. Поболтали о всякой ерунде, мальчишка оказался не таким уж молчуном, просто раскрывается не сразу. Спрашивал, откуда я столько всего знаю про огонь и глину, и пришлось отвечать уклончиво, мол, Хорг научил. Ложь, конечно, но объяснять четырнадцатилетнему пацану теорию реинкарнации в деревне на краю опасного леса показалось несколько неуместным.

Впрочем, вскоре разговоры иссякли, а безделье начало давить. Угольная яма загерметизирована и не требует внимания до утра. Горн тоже пока на стадии просушки, Сурик справляется. Глина в ведре вообще сохнет сама по себе.

Посмотрел на солнце. Ещё высоко, до вечера далеко… Выходные удаются на славу, надо заметить, прямо лежу тут весь расслабленный, ни забот, ни хлопот. Ага, как же. Два костра горят одновременно, помощник трясётся над каждым поленом, глина сохнет в ведре, а я маюсь от скуки.

— Ладно, дальше сам. — поднялся, отряхнул штаны и подошел к Сурику, — Следи внимательно, и если что, вспоминай, что я рассказывал. Скоро дым посветлеет, и тогда начинай добавлять понемногу. Ну а я буду неподалёку, наверное.

Похлопал мальчишку по плечу и двинулся прочь с участка. Не просто так, конечно, а с вполне конкретной целью. Если уж выдалось свободное время, грех не потратить его на единственного человека в деревне, который знает об Основе больше всех, и при этом делится знаниями исключительно в форме оскорблений.

Эдвин обнаружился у себя в огороде, среди зарослей, которые обступали его покосившийся домик. Старик копошился возле грядки и во весь голос обсуждал что-то с ромашкой. Причем обращался он к ней по имени и, судя по интонации, отчитывал за какие-то личные прегрешения.

— … и если ты ещё раз повернёшься к солнцу задом, я тебя выкопаю и пересажу рядом с крапивой, поняла? — Эдвин погрозил цветку пальцем, и голос его был таким серьёзным, будто ромашка действительно провинилась и рискует получить взыскание.

Что она ему отвечала неизвестно, но даже если молчала, Эдвина это ни капли не волновало. Общению он предавался с полной самоотдачей, и прерывать его явно было чревато последствиями.

— Эдвин! — окликнул негромко, стараясь не спугнуть ни старика, ни ромашку.

Дед шикнул, не оборачиваясь, и прислонился ухом к цветку. Замер, будто действительно вслушиваясь, и просидел так добрые пять минут, время от времени одобрительно кивая и бормоча что-то невнятное. Пришлось ждать, топчась у забора и борясь с желанием окликнуть погромче. Терпение, терпение и ещё раз терпение, а то прилетит навозом, и будет совсем уж не тот эффект, на который я рассчитываю.

Наконец Эдвин выпрямился, кряхтя и хватаясь за поясницу, и повернулся.

— Чего тебе надо, упырь недоросший?

— И тебе доброго денёчка… — вздохнул я. — Хотел спросить насчёт железного дерева. Натыкался на рощицу в лесу, когда за дровами ходил.

— Есть такое в лесу, — старик махнул рукой. — Главное подойди к нему поближе, можешь даже в рощу забрести, попрыгай по земле хорошенько, а как напрыгаешься, потряси ствол. И главное вверх при этом смотри, листики очень уж приятно по лицу шелестят. Всё, иди отседова.

Я кивнул с серьёзным видом, развернулся и неспешно зашагал к выходу.

Конечно же, это шутка. Попрыгать около железного дерева при том, что корни выпускают вверх острейшие шипы, а земля вокруг рыхлая настолько, что нога проваливается по щиколотку, идея примерно на уровне «обними лиственницу покрепче». А потрясти ствол, чтобы сверху посыпались листья-ножи, это уже даже не шутка, а руководство по самоубийству, изложенное с дедушкиной любовью и заботой.

— Да стой ты, дурень! — Эдвин аж подскочил и выбежал следом, схватив меня за плечо. — Серьёзно что ли, настолько тупой⁈