Проданная его светлости (СИ) - Голден Лиззи

Золото сверкает так, что большой дракон не выдерживает и отворачивается. Малыш смачно облизывается, а потом стыдливо опускает голову.

— А… а… третий? — пищит тетя, держа Берту за шкирку, потому что та, забыв о приличиях — если она вообще о них знала, — рвется к мешкам.

— Джек! — Эстелла сурово смотрит на смущенного маленького дракончика — относительно маленького, конечно, — но тот мотает головой и смотрит на нее честными глазками. — Альмар?! — продолжает та допрос уже на повышенных тонах. — Нет, ну вы серьезно? А еще управляющий! А ну выплюнули, быстро!

Гигантский дракон, который отвернулся и собрался было уходить, со вздохом поворачивается — так, что хвостом чуть забор не сносит, — открывает пасть пошире, издает не слишком приличный звук и только потом выплевывает еще один обслюнявленный мешок.

Эстелла какое-то время буравит его взглядом.

— Не ожидала от вас, Альм, — укоризненно произносит она. Дракон снова вздыхает, отчего в доме звенят окна и скрипит черепица.

— Пойдемте уже, а то вы здесь все обвалите, — приказывает она.

Обо мне она будто забыла. А нет… не успевает она отойти на несколько шагов от крыльца, как что-то невидимое крепко обхватывает меня за талию и тянет вперед.

Как собаку за поводок.

Руки свободны, но… это ничего не дает.

Ничего не остается, как идти. Сопротивляться — себе дороже.

Мелькает мысль повернуться и хотя бы сказать «до свидания» тем, кто меня приютил, бедную сиротку, дал кров и не выгнал на улицу. Но понимаю, что «свидания», скорее всего, больше не будет.

Да и видеть алчные лица родственничков, которые смотрят не мне вслед, а на мешки, как-то не хочется.

Поэтому поддаюсь натяжению «поводка» и вхожу в разломанную карету. В самую ее середку, наступив перед этим на одну из золотых долек-лепестков.

Не успеваю оказаться внутри, как все лепестки разом складываются и становятся на места. И не поймешь даже, где они расходились, стоят как влитые.

А мне ничего не остается, как сесть на сидение, обитое синим бархатом.

Бросаю последний взгляд в небольшое квадратное окошко в надежде, что Самвел как-то узнал о моей беде и уже спешит на помощь, перед тем, как золотая луковая коробка резко взмывает в небо.

4 глава

На миг у меня забивается дыхание, и я хриплю, как будто меня с головой окунули в реку. Берта так делала и громко хохотала, когда я дергалась и рвалась, борясь за свою никчемную жизнь. Которую оценили всего лишь в три мешка золота.

Герцог Айрон всерьез думает, что этого достаточно? Чтобы полностью мной владеть.

Видимо, да.

При этом не соизволил приехать за мной сам. Не так-то сильно я ему нужна, получается. Или он безоговорочно доверяет своей… своему послу?

Ничего удивительного. Ведь я — вещь. Товар, за который заплатили и заказали доставку. Думаю, Эстелла тоже делает это не за бесплатно.

Мы летим. Я лечу. Впервые так высоко над землей. Осмеливаюсь еще раз выглянуть в выпуклое окошко, но вижу только облака. Красиво.

Дыхание выровнялось. Страх куда-то испарился. Да и был ли он вообще? Так, инстинкты, которые помогают бороться за выживание. Или мешают. Когда как.

Осматриваюсь. Внутри карета не хуже чем снаружи — полностью обитая темно-синим бархатом, на котором в нескольких местах симметрично изображен герб с вороном. И на спинках сидений тоже. Их здесь четыре.

Дорого-богато.

Ничего не имею против воронов, да только Эстелла будто сливается с тканью в своих панталонах. И если бы не ее злющие серые глаза, уставленные на меня, я бы подумала, что она испарилась.

Хорошо, что нас только двое: мое платье занимает аж два сидения сразу, а я сама теряюсь в его многочисленных складках. Так что Эстелла тоже может вообразить, что едет рядом с платьем, а не с живым человеком.

Впрочем, за человека она меня и так не считает.

Интенсивно втягиваю носом воздух, потому что мне кажется… или я слышу запах еды?

Жареной курочки и овощей. Наверное от голода и не то почудится. Нарядить то меня нарядили, а вот покормить забыли…

Впрочем, я не в обиде. Сегодня все целый день на нервах. Тетя и сестры тоже ни крошки в рот не положили, все бегали от окна ко мне, чтобы рюши поправить или выбившийся волосок из прически.

Бедняжки.

Снова шумно принюхиваюсь. Нет, мне не кажется. Кто-то здесь припрятал еду и не хочет делиться!

— А манерам тебя совсем не учили, да? — Эстелла, положив ногу на ногу, покачивает ею и скептически смотрит на меня, приподняв бровь.

— О, — делаю вид, что спохватываюсь. — Кажется, у нас были разные учителя.

— Безусловно, — цедит та.

— Меня учили, что этикет, прежде всего — это уважение к ближнему, — склоняю голову набок. — Думаю, на уроках хороших манер ты не блистала.

— Что? — Та резко выпрямляется и садится.

— Или на них не рассказывали, что вести человека на поводке — это дурной тон? — невинно хлопаю ресницами, и снова в нос ударяет чарующий запах. — Кстати… а что вон в той корзинке?

Только сейчас заметила большую плетеную корзину, стоящую под сидением.

— Да, совсем забыла. — Эстелла вытаскивает корзинку и ставит ее рядом. — Нам же еще целых два часа лететь, надо бы подкрепиться.

Она срывает с корзинки белую салфетку и кладет ее себе на колени. Вынимает бутыль с водой и сливает немного на руки. Вытирает платком, вынутым из кармана невозможно облегающих панталон. Деловито достает кусочек курочки и миску, из которой валит пар. По запаху определяю, что это запеченные овощи.

А потом принимается с аппетитом жевать, словно не замечая меня. А я только слюну глотаю.

Кажется, она немного просчиталась с профессией. Ей бы очень подошла работа истязателя.

Отвожу глаза, чтобы не видеть ее едва заметную саркастичную ухмылку и то, как она смачно жует, чтобы вызвать у меня урчание живота. Впрочем, тот меня подводит: начинает петь рулады и выпрашивать хотя бы кусочек…

— И не совестно тебе? — не выдерживаю спустя несколько минут. Все-таки пытка едой — та, которую я точно не выдержу. — Могла хотя бы предложить мне что-то ради приличия.

— А ты попроси, — говорит та.

— Дай мне поесть, — твердо говорю я. — Пожалуйста, — добавляю не менее твердым тоном. Ведь даже собак во дворах не забывают кормить, раз уж на то пошло.

— На. — Эстелла роется в корзинке, а потом бросает в меня куриной ногой. Та прилетает прямо мне в грудь, и падает на подол платья, оставляя на розовой ткани два жирных пятна.

Посол его светлости смотрит на меня выжидающе. Наверное, ждет, что я расплачусь. Или хотя бы обижусь. Или — надуюсь и гордо приподниму голову, сделав вид, что ничего не замечаю.

Или — брошу курочку в ответ, прямо ей в лоб.

Я бы так и сделала, если бы не урчащий жалобно желудок. Кто я, чтобы ему отказывать?

Голод — страшная штука. Меня не кормили и по три дня… не знаю, как выжила. Поэтому беру куриную ногу и впиваюсь в нее зубами. До чего же вкусно!

— А еще что-нибудь у тебя есть? — спрашиваю с набитым ртом. На свой страх и риск. Впрочем, платье все равно уже безнадежно испорчено.

Эстелла застывшим взглядом смотрит на меня, потом протягивает миску.

— Можешь доесть, — бросает она и отворачивается к окну, как будто у нее внезапно пропал аппетит.

— Ну если ты не будешь, я с удовольствием.

Ем овощи прямо руками — ведь вилку мне не предложили. Да у Эстеллы наверное и не нашлось бы запасной — на меня не рассчитано.

По ее напряженному лицу и плотно сжатым губам можно предположить, что она недовольна. Слишком. Тем, что приходится терпеть мою компанию, делиться своей едой, слушать, как я смачно обгладываю кость, а потом облизываю пальцы, причмокивая.

— А подай-ка мне вон ту салфетку, — прошу, чтобы вытереть руки.

— А об платье? — скашивает она глаза. — Или ты собираешься его и дальше носить?

В голосе сквозит презрение.

— Вообще думала постирать и подарить тебе — у тебя ведь и такого нет, — спокойно говорю я.