Роковой саквояж - Дорош Елена

Еще бы! Колыбель царствующего дома Романовых эта Кострома. Отсюда вся династия пошла. С самого первого – Михаила Федоровича. В Костроме храмы растут, как грибы, и расти будут.

В этом году Кострома показалась ему нарядней обычного! Само собой, связано это с ожидаемым событием – приездом в город императорской четы с домочадцами и приближенными в честь трехсотлетия царствования Дома Романовых.

Об этом загодя писали все газеты. Подписанным двадцать первого февраля высочайшим указом – дабы «достойно ознаменовать нынешний торжественный день и увековечить его в памяти народной» – даровались милости подданным, и была представлена обширная программа празднований. Среди прочего значилось посещение богохранимой Костромы, которое намечалось на девятнадцатое мая.

Всего ничего осталось – меньше трех недель, – вот горожане и готовятся. Такое впечатление, будто купола на всех церквях с мылом вымыли.

Вот бы хоть одним глазком взглянуть на Николая Второго с его мадам!

Аникей Гаврилович прикинул и запечалился: не получится никак. В это время он должен быть уже в Твери и готовиться к поездке в Сибирь.

Чуть пришвартовались, набежали крючники и принялись перетаскивать с пристани в трюм тюки с товаром. Пассажиры от скуки выскочили смотреть на рабочих, а Киселев в это время наблюдал за ними самими.

Все пытался понять, есть ли среди них умышляющие зло против него. По всему выходило: если таковые и были, пока себя никак не обнаружили.

На пристань Аникей Гаврилович спускаться, разумеется, не стал. И не только из осторожности.

Пароходные конторки в большинстве случаев совершенно неудовлетворительны. Помещения для пассажиров тесны, плохо вентилируются. Весьма обидно к тому же, что часто из имеющихся двух комнат для пассажиров первого и второго классов одна – та, что получше, разумеется, – держится на запоре и отпирается лишь для отдельных лиц, по протекции, а все пассажиры теснятся в единственной комнате.

На больших пристанях, особенно в Нижнем Новгороде, удобств больше. На начальных и пересадочных пристанях можно, взявши билет, поместиться на пароходе заблаговременно, даже накануне отъезда, если пароход у пристани. Этим преимуществом Аникей Гаврилович надеялся воспользоваться на обратном пути.

Отплытия ждали долго. Одно из волжских неудобств – отсутствие в отношении пароходных расписаний единого времени подобно принятому на железных дорогах – петербургскому. На Волге пароходы отходили от каждой пристани по местному времени, что подчас вело к недоразумениям в пути.

Некоторые пассажиры этого, видать, не знали. Грузная дама поглядывала на часы, то и дело доставая их из кармана. Киселев заметил: часы золотые, массивные и, сразу видно, – мужские. Наверняка остались после покойного муженька. А мальчонка скорее внук, если судить по возрасту.

Двое господ тоже были на палубе. На пристань не сошли, стало быть, нужды ни в чем нет, или наоборот – есть, но только на судне. Не в его ли каюте? Выгадывают удобный момент, чтобы она осталась без присмотра?

Эта мысль так напугала Аникея Гавриловича, что он срочно покинул палубу и, вернувшись к себе, первым делом полез под койку. Саквояж был на месте, но со страху этого показалось недостаточно. Аникей выволок его на середину, проверил застежки и, подняв, прикинул: не стал ли легче.

Впрочем, последнее явно было лишним. Ежели злоумышленники доберутся до содержимого, саквояж сразу так полегчает, что и болонка в зубах унести сможет.

Утерев пот, Аникей Гаврилович сел на койку отдышаться, да заодно пригубить рюмашку для снятия напряжения.

Нет, более никогда он не согласится на подобное поручение! Нервы не те! Тут пеньковые канаты сгодились бы! Да куда пеньковым! Железные нужны! Стальные!

На обед Аникей Гаврилович не пошел. Не хотел даже смотреть на тех двоих.

Так и просидел на койке, запивая вчерашний пирожок холодным чаем.

Как выяснилось, не пошел зря. На обеде было объявлено, что по техническим причинам «Пушкин» задержится в Костроме до ночи. Точное время отправления будет известно позднее.

Киселеву, пропустившему объявление, задержка показалась подозрительной и еще более расшатала расходившиеся нервы.

В конце концов пришлось ему выйти на палубу, где только и говорили о том, что под «техническими причинами» наверняка подразумевается поломка. Старуха с компаньонкой наперебой принялись вспоминать про всякие ужасы, слышанные невесть от кого.

– Весной под Астраханью вот так же затонул пароход! – перебивая друг друга, с жаром трещали глупые бабы. – Сначала сказали, что задержка из-за груза. Груз, мол, ждем! А потом выяснилось, что в судне пробоина с телегу! Так никто спастись не смог! Никто! Все, как есть, потонули! А капитан первым! Сказал, что все равно ему жизни не будет, и сиганул в воду на глазах у команды! И не выплыл, представляете, господа!

Господа качали головами, толстуха бледнела, то и дело хватаясь за щеки, и ни один не догадался спросить, откуда стали известны леденящие кровь подробности, если все до одного бывшие на судне погибли.

Несколько пассажиров из второго класса поднялись на верхнюю палубу и остановились, тревожно прислушиваясь к разговору. Были среди них и те четверо, что Аникей выделил в качестве подозрительных. Киселев встал так, чтобы наблюдать за всеми одновременно и в то же время не спускать глаз со своей каюты. Как бы в толпе не попытался кто-то вскрыть замок!

В тревожном ожидании прошло несколько часов, но на ужине капитан объявил, что все проблемы решены, и в полночь «Пушкин» отправится дальше, по пути нагнав отставание.

Успокоившаяся публика с аппетитом поела и разошлась по каютам.

Аникей Гаврилович немного постоял возле своей двери, глядя на вечернюю Кострому и радуясь, что еще один день прошел без приключений, а затем отправился на покой.

Перед тем как улечься, он немного пригубил из початого штофа и наконец с удовольствием вытянул ноги на узкой койке.

Перед сном успел подумать, что толстякам на подобных лежанках спать неудобно, а его конституция субтильная, потому, хоть на спине лежи, хоть коленки поджимай – все одно хорошо.

Под шум волн веки быстро начали тяжелеть. Аникей Гаврилович повернулся набок и положил под щеку ладонь…

Судно все еще стояло у причала, когда дверь каюты неслышно отворилась, и темная фигура, переступив через порог, молча двинулась к спящему человеку, держа в руках носовой платок.

Наверное, будь Аникей Гаврилович настроен чуть менее тревожно, он бы так и остался лежать на узкой койке, усыпленный.

Однако же вышло иначе.

Рука с платком потянулась к его лицу, но в самый последний момент Аникей Гаврилович открыл глаза и, машинально оттолкнув руку, сел. Сознание включилось не сразу, а в тот миг, когда показавшаяся странно бесформенной туша навалилась, норовя сунуть платок в нос. Запах ударил в ноздри, но Аникей Гаврилович успел отвернуть лицо, и платок ткнулся в переборку позади.

Его положение было хуже: нападавший давил сверху, а ему приходилось отбиваться сидя. К тому же с первых мгновений стало очевидно: злодей силен. В темноте не было видно его лица, только очертания крупной фигуры в балахоне. Аникею Гаврилович попытался встать, чтобы стать, по крайней мере, на равных, но удалось это только после того, как он в отчаянии укусил нападавшего за руку. Вскрикнув, тот ослабил хватку, и Киселев, оказавшись на ногах, стал теснить его к двери. Почему-то Аникею не пришло в голову позвать на помощь. Молча пыхтел, отпихивая противника от койки, под которой стоял саквояж.

Тот, однако, ретироваться не собирался, наоборот, давил все сильнее и наконец удачным ударом повалил жертву на пол.

На несколько мгновений Аникей Гаврилович потерял сознание, а очнувшись, увидел, что злодей нагнулся и лезет под койку. Собрав все силы, Киселев, не вставая, двумя ногами изо всей силы пнул подлеца под зад.

Злодей сунулся головой в переборку, глухо взвыл, развернувшись, взмахнул саквояжем, норовя попасть Киселеву прямо в голову, но промахнулся и под тяжестью груза сам упал на четвереньки.