Дни хлеба, супа и котов - Мурэ Йоко

– А куда сложнее попасть: в издательство или на телевидение?

Она спрашивала об этом у своих завсегдатаев, и, когда ей ответили, что одинаково сложно, она загордилась. Акико собиралась, устроившись на работу, жить самостоятельно, но дом был удобно расположен, и как-то так получилось, что она продолжала жить с матерью. Иногда приходилось поздно возвращаться, и тогда она потихоньку открывала черный ход и, стараясь не шуметь, поднималась в свою комнату на третий этаж. Проходя мимо второго, слышала громкий храп матери. Видимо, та, как обычно напившись, сладко спала. С одной стороны, это успокаивало Акико, но с другой – заставляло ее вздыхать.

С одним из длинноволосых в джинсах, с которым Акико познакомилась в колледже, она продолжала встречаться и через три года после начала работы. Он постригся, переоделся в костюм и работал в компании «первого эшелона». Глядя на его ставший таким обыденным вид, Акико чувствовала, что ее любовь слабеет. С длинными патлами и в джинсах он был привлекателен, производил впечатление бунтаря, а теперь, в обычной одежде, стал каким-то банальным. В студенческие годы он рьяно критиковал общество, но, стоило ему устроиться на работу, стал говорить только о карьере, акциях, и она почувствовала, что их ценности расходятся. Однако он хотел жениться на Акико и желал, чтобы она ушла с работы и стала домохозяйкой. Когда она уклонялась от ответа – ведь только начала работать редактором, – он говорил:

– Ты ведь женщина, все равно тебе не доверят ничего важного.

– Еще чего! – возражала она. – Мне уже поручили нескольких авторов, я их книги выпускаю!

Однако он фыркал:

– И сколько ты собираешься работать? Все равно ведь когда-нибудь бросишь, так лучше пораньше. Или ты и детей рожать не собираешься, а хочешь до пенсии работать, состариться и жить в одиночестве?

Может, в карьере он и преуспел, но какой же он дурак! Акико была разочарована. В ее компании мужчины так не считали. Некоторые женщины были уже замужем и имели детей, но все равно работали, а некоторые, по слухам, так же как и в семье Акико, завели ребенка, не выходя замуж. И все равно в ее компании искали лучшие кадры для создания лучших книг – неважно, мужчин или женщин. Акико тоже случалось чуть не плакать после жесткой выволочки, но ей этот случай запомнился как естественный ход событий для самостоятельного члена общества. После пребывания в таком окружении она, слушая высказывания своего парня, уже не могла считать его человеком, с которым вместе проведет жизнь.

Решив, что дальше это продолжать нельзя, она объявила ему о расставании в кафе неподалеку от его компании. Услышав это, он на миг застыл в недоумении, а потом вдруг расхохотался и тоже стал утверждать:

– Вот это совпадение! Я сегодня хотел сказать тебе то же самое.

Акико удивилась, потому что никогда не наблюдала в его поведении ничего подобного, а он вдруг смутился:

– Ну, у тебя же в семье все сложно. Родители мне не разрешают связываться с девицей из такого семейства…

Акико было очевидно, что он пытается такими увертками сохранить остатки уязвленной гордости. Она вздохнула и встала.

– Что ж, значит, так тому и быть. Пока. Спасибо за все.

Больше она с ним не встречалась. И в раздражении пробормотала, возвращаясь на работу: «Пока что ну их, этих мужиков». Занимаясь книгой управляющей кулинарным колледжем, Акико и сама стала чаще готовить, стараясь сделать издание понятным для читателя.

– Готовку нельзя измерить часами и минутами. И все эти «столовая ложка», «чайная ложка» – это все тоже очень примерно. Смотришь, прислушиваешься к звукам, улавливаешь запахи – задействуешь все пять чувств. Смотришь на ингредиенты и думаешь: что я хочу из них сделать, в какую сторону их развернуть – только так! Нельзя метаться туда-сюда, – говорила управляющая.

Несмотря на то что мать Акико тоже была поваром, Акико никогда не присматривалась к ее готовке, а сейчас зачарованно наблюдала за красивыми движениями сэнсэя. И удивлялась, насколько отличался вкус ее блюд – небо и земля! – от тех, что она сама готовила на пробу, хотя они были из одних и тех же продуктов. Сэнсэй очень понятно объясняла, например, когда вынимать водоросли комбу, из которых готовят бульон: ни в коем случае не давать закипеть, вытаскивать сразу, как только поверхность воды начнет колебаться. Записывая все ее слова, на всякий случай даже пользуясь диктофоном, Акико почувствовала, как вместе с интересом к созданию книги возникает интерес и к кулинарии. Хотя помогать матери желания не появлялось.

Кулинарное издание получило отличные отзывы, и сотрудничество продолжалось – они выпустили вторую книгу, затем третью.

– У тебя отличный вкус! А в кулинарии он тоже необходим. Домашняя еда, которую готовит мама, – это очень важная вещь, но еда, за которую ты получаешь деньги, – это вовсе не продолжение домашней кухни. Между ними – стена.

Акико была рада услышать это от сэнсэя.

К ней уже относились как к заместителю редактора, она продвинулась, у нее появились подчиненные. Иногда она ходила на встречи с писателями и другими людьми в сопровождении этих подчиненных, а иногда, в соответствии с ее положением, приходилось участвовать в разных собраниях, и благодаря этому она познакомилась с различными ресторанами – японской кухней, изысканной киотской, китайской, итальянской, кухней разных народностей. Она удивлялась, впервые узнав о существовании такого количества всяких заведений. Рестораны, известные вкусной едой, вдруг оказывались не такими уж хорошими, и наоборот, не самые известные места внезапно радовали вкусными блюдами. Когда она заметила, что развивает собственное понимание вкусной еды, то вспомнила слова сэнсэя.

Значит, блюда в маминой закусочной не были продолжением домашней кухни? Возможно, было что-то привлекательное в том, чтобы, открыв ресторан, продолжать им заниматься и не прогореть. Но приходили туда в основном завсегдатаи, а еда была лишь для того, чтобы набить живот, так что целью матери, кажется, было поболтать да пошуметь на пьяную голову. Она никогда не открывала книги с рецептами, в чужие заведения поесть не ходила – как же она оттачивала свое мастерство? Акико могла лишь изумляться.

Мать не любила, когда Акико готовила дома. У нее портилось настроение: мол, могла бы просто есть то, что я готовлю. Она заглядывала под руку и ворчала:

– Это что, посолила, что ли? Никакого вкуса не будет!

Поглядывала в кастрюлю:

– Надо еще сахара, иначе коя-дофу вкусный не получится!

Акико на это не отвечала и, когда у нее было время, продолжала молча готовить на себя одну. Попробовав, бормотала: «Вкусно», – как говорится, сам себя не похвалишь… То, что готовила она сама, ей нравилось больше маминой стряпни. У матери вкус блюд получался слишком насыщенный. Причем с возрастом это только усиливалось. Возможно, это был традиционный сладко-соленый вкус токийских блюд, однако Акико он перестал нравиться.

Сталкиваясь с дочерью, мать повторяла одно и то же: а у тебя никого на уме нет? Надо скорее выходить замуж, а то никто так и не возьмет. «Уж кто бы говорил – сама-то закрутила с монахом», – думала Акико, но отделывалась ничего не значащими фразами. Так же она уклонялась, когда клиенты столовой предлагали устроить смотрины, и, с головой погруженная в издательское дело, не заметила, как ей исполнилось сорок пять. Акико жалела, что упустила шанс уйти от матери, но та была в ужасе, потеряв надежду на замужество дочери:

– Тебе уже столько лет… теперь всё.

Клиенты тоже, видимо, утратили интерес, так что о ее замужестве больше никто не говорил.

Матери исполнилось шестьдесят пять. За несколько лет до того она стала нанимать помощников на кухню, но те быстро увольнялись, и к этому времени осталась только молчаливая женщина под шестьдесят. Мать сердилась: мол, сделаешь замечание по поводу приправ, а никто не собирается выполнять требования, все просто уходят. А если брать женщин на неполный день, те вечно просят отгулы: то у ребенка школа, то курсы, то еще что-нибудь.