Думаю, у каждого, кто слушал Высоцкого в 1970-х и в начале 1980-х годов, ввиду не очень качественных записей того времени есть свой список так называемых «ошибок слуха»: те или иные слова в песнях слышались зачастую совсем не так, как они были задуманы и спеты автором. Явление это, конечно же, не ограничивается только песнями Высоцкого: оно характерно для той части отечественной песенной культуры, что бытовала в эпоху позднего СССР на катушках и кассетах. Однако рассказать я хочу о явлении несколько иного плана, близком к «ошибкам слуха», но тем не менее таковым не являющемся: когда слово в песне было услышано верно, а вот его значение слушателю неизвестно, и слушатель, даже не пытаясь узнать, что незнакомое слово значит, сам наделял его значением исходя из песенного контекста, то есть, по сути, минуя словарное значение, давал слову то, что слушателю казалось контекстуальным смыслом. Пример, о котором расскажу, взят из моего личного опыта.
Активно слушать Высоцкого я стал, будучи школьником средних классов, а потому вполне простительно, что значения каких-то слов мог и не знать. Другое дело, что и не пытался, но это тема отдельного разговора. Во всяком случае, если бы пытался, то не было бы этого примера. Да и подростку, то есть мне, по всей вероятности, было интереснее дать неизвестному слову значение, кажущееся мне уместным по контексту, в котором это слово находится, нежели где-то раздобыть пусть и настоящее, но уже готовое значение. В «Песне-сказке про джинна» («У вина достоинства, говорят, целебные…») оказалось два слова, которые были мною в детстве услышаны правильно, но неправильно поняты.
Во-первых, это слово «амбиция» («„Врёшь!“ – кричу. „Шалишь!“ – кричу. Но и дух – в амбицию, – // Стукнул раз – специалист! – видно по нему»); во-вторых, «аспид» («Вот они подъехали – показали аспиду! // Супротив милиции он ничего не смог»). Но прежде чем я расскажу, что понимал под этими словами, напомню ситуацию песни: ролевой герой (тот, от чьего лица ведётся рассказ), как часто у Высоцкого бывает, обычный советский человек, решил выпить, только в бутылке вместо вина оказался джинн (хорошо бы, если джин, с одной «н», но это был именно джинн, с двумя «н»). Герой решил, что джинн исполнит все его желания, однако тот оказался волшебником узкой специализации: «Изобью за вас любого, можно даже двух», и это было единственное, что он смог предложить своему спасителю. Когда же герой начал возмущаться, джинн продемонстрировал свою сверхспособность: «Стукнул раз – специалист! – видно по нему»; и только милиция смогла урезонить духа-драчуна: «Вывели болезного, руки ему – за спину // И с размаху кинули в чёрный воронок». В итоге же ролевой герой рассуждает:
…Что с ним стало? Может быть, он в тюряге мается, —
Чем в бутылке, лучше уж в Бутырке посидеть!
Ну а может, он теперь боксом занимается, —
Если будет выступать – я пойду смотреть!
Событийный ряд «Песни-сказки про джинна» вполне понятен, как и позиции действующих лиц – ролевого героя и джинна. Что же касается речевой организации, то надо сказать, что лишь некоторые реплики произносит джинн, тогда как бóльшая часть слов принадлежит ролевому герою. Однако и его слова делятся на два типа: во-первых, это сам рассказ о случившемся; во-вторых, те реплики, которые по ходу события произносились героем и предназначались джинну; да и слова джинна мы тоже узнаём от героя. Вот пример, где представлены все три типа речи из песни:
Тут я понял: это – джинн, – он ведь может многое —
Он же может мне сказать: «Враз озолочу!»…
«Ваше предложение, – говорю, – убогое.
Морды будем после бить – я вина хочу!
Ну а после – чудеса по такому случаю:
Я до небес дворец хочу – ты на то и бес!..»
А он мне: «Мы таким делам вовсе не обучены, —
Кроме мордобитиев – никаких чудес!»
Разделение речи на реплики хорошо заметно в графическом, книжном тексте песни, тогда как в звучащем её варианте такое разделение обозначить гораздо сложнее, ведь индивидуальные речевые особенности, в частности особенности интонации, скрыты тем, что обо всём этом рассказывает нам, слушателям, сам ролевой герой (голосом Высоцкого, разумеется). Поэтому при прослушивании песни о некоторых сегментах трудно сказать однозначно, говорит ли это ролевой герой, рассказывая о случившемся с ним слушателям, или же это его слова непосредственно джинну во время того происшествия.
Сегмент со словом «амбиция» как раз содержит в себе и речь героя, направленную на джинна, и речь героя, рассказывающего о реакции джинна на услышанное, что хорошо видно в печатном тексте благодаря кавычкам:
«Врёшь!» – кричу. «Шалишь!» – кричу. Но и дух – в амбицию, —
Стукнул раз – специалист! – видно по нему.
Разница же между репликами к джинну и репликами к слушателям – во времени реализации: ролевой герой рассказывает о том, что с ним случилось, и приводит те слова, что говорил в процессе происшествия, то есть раньше. Здесь это обращённые к джинну слова «врёшь» и «шалишь», что хорошо заметно на бумаге. И слово «амбиция», согласно печатному тексту, находится в речи, адресатом которой джинн не является. Мне же при прослушивании песни казалось, что слово это (а подлинного его значения я не знал) находится в принадлежащей ролевому герою речи, направленной на джинна, и, следовательно, преподносится слушателям как бы в дословном пересказе – то, что герой сказал тогда джинну. Сегмент в моём восприятии, если попытаться изобразить его графически, выглядел так (следите за расстановкой кавычек):
«Врёшь!» – кричу. «Шалишь! – кричу. – Ну и дух в амбицию!»
Стукнул раз – специалист! – видно по нему.
Отмечу, что «но» мне слышалось как «ну». Во многом в связи с этой «ошибкой слуха» прочитывал я и слово «амбиция» в данном контексте. И для меня оно было всего лишь продолжением предшествующих восклицательных сегментов прямой речи ролевого героя, речи, направленной в первую очередь на его собеседника, на джинна. Тогда получалось, что два эмоциональных глагола второго лица единственного числа («врёшь» и «шалишь») сменялись третьим сегментом, тоже направленным на собеседника, но собеседник там оказался риторически поименован уже в третьем лице – словом «дух». Приведу полностью автометапаратекст, то есть авторскую преамбулу, комментарий перед рассматриваемой песней с концерта, который состоялся 21 (по другим данным – 26) января 1968 года по адресу Москва, Ленинградский проспект, 47, Всесоюзный научно-исследовательский кинофотоинститут Государственного комитета СССР по кинематографии при Совете Министров СССР (НИКФИ): «…Джинны живут в бутылках обычно. Но это за границей в бутылках, а у нас, значит, в бутылках живут русские духи. А джинн – это просто для рифмы». То есть закономерно, что русский герой песни в своей прямой речи, направленной на гостя из бутылки, назвал его словом «дух». И вся фраза, обращённая к джинну, выглядела в моём детском восприятии так: «Врёшь! Шалишь! Ну и дух, в амбицию!»
Думаю, теперь понятно, что для меня означало незнакомое мне слово «амбиция» в таком контексте; это значение легче всего увидеть через моё тогдашнее толкование всей фразы: «Что ты за дух, если не можешь таких простых вещей, как бутылка вина и дворец до небес», а ещё проще: «Ну и дух, на фиг». Мне казалось, что слово «амбиция» из разряда тех умных слов, которые способны заменить разговорную лексику. В связи с этим сразу становилось понятно, почему джинн после этой фразы начинает бить ролевого героя песни. В репликах «Врёшь!» и «Шалишь!» содержится непосредственное речевое действие, и направлены эти реплики строго на собеседника даже грамматически. Однако, на мой детский взгляд, для того чтобы начать бить собеседника, джинну этих слов было недостаточно, возмутило же его риторическое обращение к нему в третьем лице: «Ну и дух, в амбицию!» И в такой форме высказывание оказывается более действенным, ведь это уже самый настоящий упрёк в отсутствии заявленной профессиональной квалификации, констатация несоответствия статусу духа (джинна).
