Калигула в реалиях эпохи - Князький Игорь Олегович

В империи воцарился покой. Но теперь все взоры были устремлены на дряхлеющего принцепса, ибо «настоящее не порождало опасений, покуда Август во цвете лет деятельно заботился о поддержании своей власти, целостности своей семьи и гражданского мира. Когда же в преклонном возрасте его начали томить недуги и телесные немощи и стал приближаться его конец, пробудились надежды на перемены и некоторые принялись толковать впустую о благах свободы, весьма многие опасались гражданской войны, иные – желали ее. Большинство, однако, разбирало, кто мог стать их властелином» [6].

Перед римлянами впервые разыгрывалась сцена передачи власти от уходящего из жизни единовластного правителя державы к его преемнику. И исторический опыт здесь, понятное дело, отсутствовал. Когда-то, в древнейшие времена, когда Римом правили цари, преемника ушедшему в царство мёртвых монарху избирало народное собрание. Таким образом, новый царь обретал власть по воле римского народа. Единственным царём, захватившим трон силой, был Луций Тарквиний, получивший прозвание Гордого. Но он-то и оказался последним римским царём. После его свержения Рим стал республикой. Сулла, впервые ставший единовластным правителем Римской державы, добровольно сложил с себя диктаторские полномочия, восстановив традиционное республиканское правление. Великий Гай Юлий Цезарь, в отличие от Суллы категорически не собиравшийся слагать с себя полномочия диктатора Рима, о возможном преемнике не задумывался, полагая, что у него впереди еще немало лет счастливого правления. Когда кинжалы убийц поразили гениального Юлия, то вновь произошло возвращение к республике. Ведь Октавиан был всего лишь наследником имущества Гая Юлия Цезаря, но никак не был обозначен в роли его преемника. За это право ему пришлось бороться целых тринадцать лет. И вот теперь, когда силы оставляли Августа, римляне не могли не задуматься о том, кому ныне будет суждено стать единовластным правителем необъятной империи. Важнейшим должно признать то, что никто уже не помышлял о восстановлении прежней республики. Римляне успели оценить те немалые достоинства единовластия, которые продемонстрировало правление Августа, и ломали голову лишь над вопросом: кому же быть преемником умирающего принцепса. Сам Август, надо сказать, задачу эту римлянам не облегчил. Никакого закона о переходе высшей власти от одного принцепса к другому за все сорок с лишком лет его правления в Риме так и не появилось. Спустя восемнадцать с половиной столетий знаменитый французский историк Эрнест Ренан жестоко попрекнул за это основателя Принципата: «Август не исполнил долга истинного политика, оставив будущее на произвол судьбы. Без твёрдо установленного права престолонаследия, без точных законов об усыновлении, без всякого закона об избрании императора, без всяких конституционных ограничений, цезаризм оказался слишком тяжёлым грузом на этом корабле без балласта. Самые ужасные взрывы были неизбежны» [7].

Думается, Август и не считал необходимым издавать закон о престолонаследии. Ведь это противоречило бы самой идее «восстановления республики», каковую он официально торжественно провозгласил. Потому в отсутствии закона о передаче власти, но при неоспоримом уже единовластии смена правителя неизбежно становилась «семейным делом» самого принцепса и его ближайших родственников. Вот римляне и стали горячо обсуждать достоинства и недостатки тех, кто в первую очередь мог стать наследниками Августа. Таковых было совсем немного: внук Августа Агриппа Постум, сын славного полководца Марка Випсания Агриппы и дочери принцепса Юлии; пасынок Августа, сын его супруги и верной спутницы последних десятилетий жизни Ливии Тиберий Клавдий Нерон, а также сама Ливия, человек очень властный, волевой, имевший на престарелого Августа сильное влияние, даром, что и сама была лет весьма преклонных. Сопоставляя кандидатов в претенденты на наследие Августа, римляне особо не обольщались: «Агриппа – жесток, раздражён нанесённым ему бесчестием и ни по летам, ни по малой опытности в делах непригоден к тому, чтобы выдержать такое бремя; Тиберий Нерон – зрел годами, испытан в военном деле, но одержим присущей роду Клавдиев надменностью, и часто у него прорываются, хотя и подавляемые, проявления жестокости. С раннего детства он был воспитан при дворе принцепса; еще в юности консульствами и триумфами; и даже в годы, проведённые им на Родосе под предлогом уединения, а в действительности изгнанником, он не помышлял ни о чём ином, как только о мести, притворстве и удовлетворении тайных страстей. Ко всему этому ещё его мать с её женской безудержностью: придётся рабски повиноваться женщине и сверх того, двоим молодым людям, которые какое-то время будут утеснять государство, а когда-нибудь и расчленять его» [8].

Что и говорить, рассуждения, весьма далекие от какого-либо оптимистического начала. Один – юнец, преисполненный дурных намерений, лишённый достоинств, соответствующих качествам правителя державы. Другой – пусть и немолод, а, значит, опытен, испытан в войнах и с делами государственными знаком не понаслышке, но человек недобрый, мстительный и таящий в себе жестокость. А тут ещё и его матушка с необузданным честолюбием и жаждой властвовать. Да и не забыть еще и молодых – о сыне Тиберия Друзе и племяннике Германике, от коих тоже много чего можно дождаться и не обязательно хорошего… Наличие целой группы августейшей родни, как видим, заставляло иных римлян предполагать возможность в грядущем даже расчленения государства. Неопределённость ситуации, так всегда бывает в подобных случаях, всенепременно порождает многочисленные слухи и сплетни, подлинность каковых, как правило, крайне сомнительна, что отнюдь не мешает их повсеместному распространению. Так, ухудшение здоровья Августа иные стали связывать со злыми умыслами Ливии, и стали поговаривать, что Август вновь подобрел к своему внуку Агриппе Постуму, коего ранее за ужасное поведение и отвратительные наклонности сам повелел сослать на остров Планазию. Наконец, появился слух, что Август даже тайно посетил ссыльного внука на Планазии и там при встрече дедом и внуком были пролиты обильные слёзы, и якобы вот-вот юный Агриппа вернётся в Рим. А уж если вернет себе и любовь Августа, то кому ещё быть его преемником, как не вновь обретённому любимому внуку?

Что до другого кандидата в преемники, то здесь, конечно же, всё выглядело много солиднее. Сын Ливии от первого брака, пасынок Августа был уже далеко не молод и достиг середины шестого десятка, будучи на двадцать лет моложе самого императора. Жизненный путь Тиберия давал самые серьёзные основания полагать, что этот человек наделён выдающимися способностями, каковые и позволили ему совершить немало замечательных деяний во славу Римской империи. В возрасте шестнадцати лет он начал военную службу и в качестве трибуна участвовал в походе на Кантабрию – единственную оставшуюся непокорной римлянам часть Испании на северо-западе Иберийского полуострова (территория современных испанских провинций Астурии и Басконии). Шесть лет спустя, в 20 году до н. э., Тиберий впервые сам возглавляет поход римской армии на Восток против Парфии. Успех этого похода должно признать выдающимся: парфяне были вынуждены уступить Риму Армению, и на троне там воцарился союзник римлян Тигран. Тиберий в своем военном лагере перед трибуной военачальника лично возложил на Тиграна царскую диадему. Более того, парфяне согласились вернуть римские знамёна, некогда захваченные ими у Марка Красса и Марка Антония. Тиберий и принял эти знамёна. Для римлян такое событие было чрезвычайно знаменательным. Поражение Марка Красса в битве с парфянами у города Карры в Месопотамии в 53 году до н. э. было величайшим унижением римского оружия. Да и могли ли в Риме забыть, как во время пира у парфянского царя Орода, который отмечал помолвку своего сына Пакора с армянской царевной, было разыграно целое представление с целью издевательства над побеждённым римским военачальником! После пиршества для царя и его гостей устроили спектакль – показали «Вакханок» Еврипида. И вот в самый разгар представления в зале появился гонец, который швырнул на сцену отрубленную голову Марка Лициния Красса, а один из актёров, схватив страшный трофей, ко всеобщему ликованию продекламировал стихи, которые и должен был прочесть по ходу действия и которые замечательно подошли к этому случаю: