Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас

Оказалось, что у Кристиана были письмо, арифметика и пение. То был семилетний мальчуган, который уже теперь – почти до смешного – походил на своего отца. Те же довольно маленькие, круглые и глубоко посаженные глаза; уже явственно проступал тот же крупный, с горбинкой нос; а ниже скул две тонкие черты уже намечали те линии, по которым лицу предстояло со временем утратить свою нынешнюю детскую полноту.

– Мы жутко смеялись, – затараторил он, и при этом глаза его так и бегали по комнате, переходя с одного лица на другое. – Вот послушайте, что господин Штенгель сказал Зигмунду Кёстерману!

Он подался вперед, встряхнул головой и, словно обращаясь к невидимому собеседнику, заговорил внушительным тоном: – С наружной стороны, дитя моё, ты – гладенький да прилизанный, да… а внутри, дитя моё, ты чёрный…

Он произнёс это, совершенно не выговаривая «р» и выговаривая «чёрный» почти как «чо-ный», – да притом с таким выражением лица, где негодование на эту «наружную» гладкость причудливо мешалось с такой убедительной комичностью, что все присутствующие разразились смехом.

– Ну и обезьяна же он! – повторил старый Будденброк, хихикая. А господин Хофштеде был просто вне себя от восторга. – Очаровательно! – восклицал он. – Неподражаемо! Нужно знать Марцеллуса Штенгеля! Точь-в-точь он! Нет, это просто уморительно!

Томас, лишённый подобных дарований, стоял рядом с младшим братом и смеялся – без тени зависти, от всей души. Зубы у него были не слишком красивы – мелкие и желтоватые; зато нос был вылеплен на редкость тонко, и по разрезу глаз, как и по всему складу лица, он разительно походил на деда.

Гости частью расположились на стульях и на диване; беседовали с детьми, сетовали на ранние холода, хвалили дом… Господин Хофштеде любовался стоявшей на секретере великолепной чернильницей из севрского фарфора, выполненной в виде пятнистой охотничьей собаки. Доктор же Грабов – ровесник консула, человек с редкими бакенбардами, меж которыми сияло длинное, доброе и кроткое лицо, – с профессиональным интересом разглядывал пироги, изюмные хлебы и разного рода затейливые солонки с начинкой, выставленные на столе. То были приношения «хлеба-соли», присланные семье родственниками и друзьями по случаю новоселья; но чтобы подчеркнуть, что дары эти исходят отнюдь не из бедных домов, хлеб здесь был не простой, а сдобный, пряный и тяжелый, соль же покоилась в оправах из массивного золота.

– Работы у меня, пожалуй, прибавится, – промолвил доктор, указывая на сласти и шутливо грозя детям пальцем. Затем он, покачивая головой, приподнял увесистый прибор для соли, перца и горчицы.

– От Лебрехта Крёгера, – с усмешкой пояснил старый Будденброк. – Всегда щедр, мой любезный родственник. Я ему подобного не дарил, когда он выстроил себе дачу за Бургтором. Но он всегда был таков… благороден! расточителен! кавалер à la mode…

Несколько раз по всему дому звучно раскатывался дверной колокольчик. Прибыл пастор Вундерлих – приземистый старичок в длинном чёрном сюртуке, с напудренными волосами и белым, уютно-весёлым лицом, на котором поблёскивала пара живых серых глаз. Он уже много лет был вдовцом и причислял себя к старым холостякам – как и долговязый маклер господин Грэтйенс, вошедший вместе с ним; последний беспрестанно свёртывал одну из своих костлявых ладоней трубкой у глаза, словно разглядывал картину, – он слыл в городе признанным знатоком искусств.

Явились также сенатор доктор Лангхальс с супругой – старинные друзья дома; не обошлось и без виноторговца Кёппена, чьё широкое багровое лицо точно застряло меж высоко вскинутых плеч, равно как и без его столь же дородной половины…

Шёл уже шестой десяток минут после четырёх, когда наконец пожаловали Крёгеры – как старшие, так и их отпрыски: консульша Крёгер с сыновьями Якобом и Юргеном, сверстниками Тома и Кристиана. Почти одновременно с ними прибыли и родители консульши Крёгер – лесоторговец Оэвердик с супругой, трогательная пожилая чета, во всеуслышание величавшая друг друга самыми нежными, «жениховскими» именами.

– Порядочные люди всегда приходят поздно, – промолвил консул Будденброк, целуя руку тёще.

– Зато уж и жалуют сразу всей честной компанией! – воскликнул старый Иоганн Будденброк и, широко поведя рукой в сторону родни Крёгеров, обменялся рукопожатием со стариком…

Лебрехт Крёгер, сей кавалер à la mode, чья высокая и статная фигура всё ещё щеголяла слегка напудренными волосами, одевался, однако, по последнему требованию моды; на его бархатном жилете сверкали в два ряда драгоценных пуговиц. Юстус, его сын, с аккуратными бакенбардами и остро подкрученными усами, и статью своей, и манерами разительно походил на отца, унаследовав от него ту же изысканную округлость жестов.

Никто более не помышлял о том, чтобы присесть; все пребывали в ожидании главного, обмениваясь в непринужденном кругу предварительными замечаниями. Наконец старший Иоганн Будденброк подал руку мадам Кёппен и, возвысив голос, провозгласил:

– Ну, коль скоро аппетит не заставил себя ждать, mesdames et messieurs…

Мамзель Юнгман и девочка-приживалка распахнули настежь белые створки дверей в столовую, и общество чинно, с неторопливой уверенностью двинулось вглубь покоев: ведь у Будденброков по праву ждали знатного угощения…

Глава третья

Младший хозяин дома, когда общее движение уже началось, непроизвольным жестом коснулся левой стороны груди – там, под сюртуком, явственно зашуршала бумага; любезная светская улыбка в одно мгновение сошла с его лица, уступив место выражению напряжённому и тревожному, а у висков заходили желваки, словно он до боли стиснул зубы. Он сделал было несколько шагов по направлению к столовой лишь для того, чтобы соблюсти приличия, но тут же замешкался, отыскивая глазами мать, которая одной из последних – под руку с пастором Вундерлихом – готовилась переступить порог.

– Простите, дорогой господин пастор… Мама, два слова! – и пока пастор ободряюще кивал ему, консул Будденброк почти принудил старую даму вернуться в «пейзажную комнату» и подойти к окну.

– Если вкратце – пришло письмо от Готхольда, – заговорил он быстро и вполголоса, заглядывая в её вопрошающие тёмные глаза и извлекая из кармана сложенный, запечатанный лист. – Это его почерк… Уже третье письмо, а отец соизволил ответить лишь на первое… Что предпринять? Письмо доставили ещё в два часа, и мне надлежало бы давно передать его отцу, но… стоило ли омрачать ему сегодняшний праздник? Что вы скажете? Ещё не поздно – можно попросить его выйти сюда…

– Нет, ты поступил верно, Жан, обожди с этим! – промолвила мадам Будденброк и, по заведенной привычке, порывисто ухватила сына под руку. – Что там может быть написано! – добавила она с затаённой тревогой. – Он не желает уступать, этот мальчик. Он упорствует в своём требовании «возмещения» за долю в доме… Нет, нет, Жан, только не сейчас… Быть может, вечером, перед тем как отойти ко сну…

– Но как же быть? – повторил консул, сокрушённо поникнув головой. – Я и сам не раз порывался просить отца смягчиться… Я не желаю, чтобы это выглядело так, будто я, пасынок, удобно устроился подле родителей и плету интриги против Готхольда… да и перед отцом мне претит играть подобную роль. Но если рассуждать непредвзято… я ведь, в конце концов, associé. И к тому же – пока что мы с Бетси платим за второй этаж самую обычную наёмную плату… Что до моей сестры во Франкфурте, то там дело улажено: её супруг уже ныне, при жизни отца, получает отступное – всего лишь четверть покупной цены дома… Это выгодная сделка; отец провернул её весьма ловко и с большой пользой для фирмы. Но если отец с Готхольдом так решительно и холодно…

– Полно, Жан, твоё положение здесь совершенно прозрачно. Беда в том, что Готхольд убеждён: я, мачеха, пекусь лишь о собственных детях и намеренно отчуждаю его от отца. Вот что прискорбно…

– Но в том лишь его вина! – почти воскликнул консул и тут же понизил голос, бросив опасливый взгляд в сторону столовой. – Его вина, что всё приняло столь печальный оборот! Судите сами! Отчего он не выказал больше благоразумия? Зачем ему понадобилось сочетаться браком с этой демойзель Штювинг и войти не в… фирму, а в… «лавку»… – Консул горько и смущённо усмехнулся на этом слове. – Отцовское отвращение к «лавке» – это его слабость; но Готхольд обязан был уважить эту маленькую тщеславную черту…