Муртикс припал к полу и осторожно заглянул в щель под дверью. Темнота. Тишина. Только где-то капает вода, должно быть, ванная комната. Баронесса, видимо, ещё не ложилась или, наоборот, уже спала. Кот надавил лапой на дверь, и та, к его удивлению, легко подалась, петли были хорошо смазаны.
В спальне было темно, только в камине догорали угли, бросая на стены красноватые отблески. Огромная кровать с балдахином, застеленная алым покрывалом, была пуста. Одеяло откинуто, подушки смяты, но хозяйки нет. Муртикс насторожился. Где же она?
Из смежной комнаты донёсся плеск воды и тихое напевание. Так-так, баронесса принимает ванну. Поздновато для водных процедур, но аристократы вообще странные существа, могут мыться когда угодно, даже посреди ночи. Это было хорошо. Очень хорошо. Значит, у него есть время.
Муртикс огляделся. Где тут туалетный столик? Ага, вон он, у окна. Овальное зеркало, перед ним целая батарея баночек, флаконов, пузырьков. И, о счастье! — расчёска. Серебряная, с длинными зубьями, на которых запуталось несколько чёрных волосков.
— Бинго, — прошептал кот, подбираясь к столику.
Прыжок. Ещё прыжок. Он уже был на столике и осторожно, самыми кончиками когтей, подцепил расчёску. Волоски засели между зубьями крепко. Муртикс начал аккуратно вытягивать их, стараясь не звенеть остальными предметами на столике. Один волосок. Второй. Третий. Четыре. Для надёжности он взял пять, пусть у Рондира будет с запасом. Волоски он аккуратно свернул колечком и сунул в свою сумку.
Плеск воды за стеной продолжался, баронесса напевала что-то фальшивое, но мелодичное. Муртикс, уже собираясь уходить, вдруг заметил рядом с расчёской ещё кое-что. Носовой платок. Тонкий, кружевной, с вышитым в уголке вензелем «А.ф.Г.». Платок был слегка смят, видимо, использованный. Аура на нём должна быть даже сильнее, чем на волосах.
— Двойная добыча, — промурлыкал Муртикс, осторожно подцепляя платок когтем и отправляя его в сумку вслед за волосками. — Рондир будет доволен. Лира будет довольна. Все будут довольны. Особенно я.
Он уже собирался спрыгнуть со столика и ретироваться тем же путём, каким пришёл, но тут случилось то, чего он не ожидал.
Дверь в ванную распахнулась, и в спальню выплыла баронесса.
Муртикс замер на столике, молясь всем богам, в которых не верил. Амулет отвода глаз! Рондир говорил, что он работает! Только бы сработал!
Баронесса Амалия была в длинном шёлковом халате, расшитом золотыми драконами. Волосы, мокрые после ванны, рассыпались по плечам. В одной руке она держала бокал с вином, в другой какую-то книгу. Она прошла мимо туалетного столика так близко, что край халата едва не задел Муртикса, и, кажется, действительно его не заметила. Амулет работал.
Кот выдохнул, медленно, беззвучно. Баронесса опустилась в кресло у камина, отпила вина и открыла книгу. Муртикс осторожно спустился со столика и на полусогнутых лапах двинулся к выходу.
И тут в дверь громко постучали.
Кот метнулся в тень за портьерой. Только этого не хватало!
— Войдите! — недовольно произнесла Амалия, отрываясь от книги.
Дверь распахнулась, и в спальню ввалился Клавдий. Муртикс, выглядывая из-за портьеры, отметил, что мытарь выглядит ещё более помятым, чем обычно. Глазки бегают, усики топорщатся, а на лбу испарина. Камзол на нём был тот самый, тёмно-зелёный, засаленный, с медной бляхой на груди. В руках он мял какую-то бумагу.
— Госпожа баронесса! — начал он, задыхаясь. — У меня срочное донесение!
— В такое время? — Амалия приподняла бровь. — Что ещё случилось? Крестьяне бунтуют? Или корова сдохла?
— Хуже, госпожа! Герцог Эдвард! Он приезжает не в субботу, а послезавтра! В четверг!
Баронесса отставила бокал и выпрямилась. Её глаза сузились.
— Что? Откуда ты знаешь?
— Гонец только что прискакал из столицы! — Клавдий нервно размахивал бумагой. — Просил передать: герцог выехал раньше срока. С ним свита, десять всадников. К вечеру среды будут здесь. Готовьте, говорит, покои.
— Проклятье, — прошипела Амалия, вставая. — Мы не готовы! Я не готова! Платье не закончено, приворотное зелье не готово, эта дура-целительница ещё не дала ответа, а он уже едет!
— Я завтра же отправлюсь к этой Лире, — продолжал Клавдий. — Вытрясу из неё либо деньги, либо зелье. Не волнуйтесь, госпожа. Всё будет готово.
— Уж постарайся, — холодно сказала баронесса. — Иначе я найду, кем тебя заменить. Например, твоим же помощником. Иди и готовься к встрече герцога. Мне нужно подумать.
Клавдий поклонился и попятился к двери. Муртикс, воспользовавшись моментом, скользнул следом за ним, благо дверь осталась приоткрытой. В коридоре он снова припал к стене и перевёл дух.
Клавдий быстрым шагом направился по коридору, бормоча себе под нос что-то про «неблагодарную работу» и «всё я да я». Муртикс, движимый не только любопытством, но и смутным предчувствием, последовал за ним. Они миновали гостиную, спустились на один лестничный пролёт и оказались в более скромной части замка, здесь гобелены были попроще, ковровая дорожка поуже, а светильники не масляные, а сальные.
Клавдий остановился у двери, отпер её ключом, висевшим на поясе, и вошёл внутрь, оставив дверь слегка приоткрытой. Муртикс подобрался ближе и заглянул в щель. Комната Клавдия оказалась именно такой, какой он её себе представлял: тесная, с низким потолком, заваленная бумагами, свёртками, мешочками с монетами и прочей мытаревой утварью. У стены стояла узкая кровать, рядом грубо сколоченный стол, заваленный свитками и чернильницами. В углу виднелся небольшой сундук, обитый железными полосами, вероятно, для хранения особо ценных поборов. А у кровати, аккуратно выставленные в ряд, блестели сапоги. Высокие, начищенные до блеска, с медными пряжками и красными бантами. Те самые. Знаменитые. Любимые.
Муртикс почувствовал, как в его груди закипает знакомая смесь праведного гнева и мстительного предвкушения.
Клавдий тем временем скинул камзол, бросил его на спинку стула, снял поясной кошель и швырнул его на стол. Потом достал из ящика стола фляжку, отхлебнул прямо из горла и, тяжело вздохнув, пробормотал:
— Ну, Лира... Завтра ты у меня попляшешь. Либо деньгами, либо зельем, либо... — он не договорил и лишь злорадно хмыкнул.
После этого он вышел из комнаты, на ходу застёгивая ворот рубахи, и направился, судя по звуку шагов, в сторону кухни, видимо, решил перекусить перед сном. Дверь он за собой не запер. То ли забыл, то ли не считал нужным, кому, в конце концов, красть у королевского мытаря? Да и что красть-то, налоговые ведомости?
Муртикс проводил его взглядом, дождался, пока шаги стихнут, и скользнул в приоткрытую дверь. Комната Клавдия встретила его запахом пыли, дешёвого табака и конского пота, того самого, который он учуял ещё раньше.
Кот огляделся. На столе ворох бумаг: налоговые списки, расписки, какие-то ведомости. У стены сундук, запертый на висячий замок. У кровати те самые сапоги. Сияют. Ждут.
Муртикс подошёл к ним, обнюхал. Клавдий, надо отдать ему должное, чистил обувь регулярно, пахло ваксой и кожей, с лёгкой примесью уличной грязи. Кот сел напротив сапог и задумался.
Благоразумие, всё ещё не оставлявшее попыток, нашёптывало: «Ты сделал дело. У тебя волос. У тебя платок. Ты узнал про герцога. Уходи. Не рискуй понапрасну».
Но перед его глазами стояло лицо Клавдия, его бегающие глазки, прилизанные волосы, мерзкая улыбочка. И слова, которые он только что пробормотал: «Завтра ты у меня попляшешь». И слова, которые он говорил раньше: «Жду с нетерпением нашей встречи, Лира». И угрозы отобрать дом.
— Я предупреждал, — сказал Муртикс вслух, и в его голосе прозвучала сталь. — Я честно предупреждал. Ещё когда этот скользкий тип приходил к нам в дом. И если он думал, что кошачьи угрозы — это фигура речи, то он глубоко заблуждался.
Он выбрал самый большой и, судя по виду, самый любимый сапог, с особенно начищенными пряжками и мягким голенищем, и приступил к исполнению правосудия.
