Попаданка со скальпелем (СИ) - Белова Екатерина

Ответить Виару мне было нечего. Я просто кивнула и открыла дверь.

В келье, выбранной приемным покоем, меня уже дожидалась Четвертая. Ее так и оставили у меня на подхвате.

Увидев меня, она только руками всплеснула:

- Неужто пробудилась?!

Я натянуто улыбнулась. Мозг ещё отфильтровывал беззащитное лицо Данте, злую и почему-то тоже беззащитную усмешку на губах. Как котика ударила. Почему-то эта мысль меня мучила и нравилась мне все меньше.

- Пробудилась, - я предупредительно улыбнулась.

Четвертая прекрасно расшифровала мою мимику, но не удержалась:

- Горяч Командор, а?

Огненный просто. Можно блинчики на нем поджаривать.

- Понятия не имею, - сказала уклончиво.

Я примерно представляла реакцию Четвертой, тут же послушно заахавшей, а взгляд уже оценивал рабочее пространство, мысленно переставляя предметы для большего удобства.

Чемоданчик был разложен на столе, к стене поставили тощую кушетку, а кровать превратили в подобие операционного стола и благородно скрыли балдахином, чтобы не пугать мужиков раньше времени.

Первым делом в гостевом закутке мне предоставили неожиданно сносный завтрак и крепкий горячий чай с медом и травами, и я вопреки всей нервотрепке бестрепетно его умяла. Чего добру пропадать. Хлебушек не виноват, что жизнь нервная.

В дверь постучали, и я, поспешно натянув тонкие перчатки, крикнула:

- Входите!

В дверь зашел один из старших дракониров с завидной выправкой. Выглядел он так, что хоть сейчас на глянец, но интуитивно я чувствовала, что он много старше собственной внешности. Опытнее, умнее.

- Рука, сломана, - коротко отчитался он. - Лечи, вейра, но помни, что моего прощения ты не получишь.

Я уставилась на него с недоумением. Мне, собственно, его прощение зачем? Прикладывать к раненому сердечку, как подорожник?

- Я буду страдать, но справлюсь, - отрезала холодно, после кивнула на кушетку: - Садитесь, будем смотреть.

Кушетка под ним прогнулась. Сел он нарочито близко, словно намекая, что распущенная вейра вроде меня очень даже любит такие детские расстояния. Обожает просто. Особенно с людьми, которые ее ненавидят.

- У меня брат погиб в том Крыле, - его взгляд остановился на кольце, но ненависть была глубже, чтобы он смог остановиться. - На что вейра променяла жизнь Крыла и Командора?

- На жизнь в монастыре, конечно, - сказала невозмутимо. - Смотрите, как тут уютно. А то все балы, да наряды. Скукота. Не дергайте руку, у вас трещина в кости. Вот, примите.

Не глядя подвинула к вейру стакан с местным обезболивающим. Тот, не отводя от меня взгляда, тяпнул в один глоток. Взгляд у него сразу поплыл. Без регенерации драконы были беззащитны перед дурными привычками.

- Она не сильно сломана, вейра. Могу потерпеть, - отчеканил по-военному.

Я уставилась с ещё большим недоумением. Как рука может быть чуть-чуть сломана и зачем это терпеть? После мысленно махнула рукой. Чокнутые они тут все.

Полностью абстрагировалась от разговоров, сосредоточившись на существенной трещине, идущей от перелома в лучевой кости. Сложность заключалась в мигрирующих костных обломках, утративших первоначальное положение.

Передо мной был классический оскольчатый перелом. К сожалению, закрытый.

Я аккуратно уложила распухшую руку на продольную подушку, чтобы пропальпировать, хотя благодаря дару, и так видела, что дела плохи.

- Больно?

- Нет, - слишком быстрый, слишком резкий ответ.

Я подняла взгляд на бледного драконира. Лоб у него покрылся испариной, а пальцы руки мелко подрагивали. А следом до меня дошла простая истина: драконы будут мне лгать, потому что честь и репутация превыше жизни. Калеками останутся, но не признаются, что им больно.

На секунду крепко зажмурилась, чтобы перевести рвущийся от самого сердца русский мат обратно на порядочный, и выдавила:

- Придется потерпеть, будет больно.

Зараженная магия облюбовала трещину и выходила тяжело, цепляясь за сосуды и, кажется, причиняя по-настоящему сильную боль. На секунду мне показалось, что драконир глухо застонал.

Гипса здесь не было, но, как объяснил Виар, в столице есть нечто очень на него похожее. А пока для фиксации пришлось использовать наструганные дощечки.

- Готово, - отчиталась коротко. - Руку не мочить, не напрягать, не лезть ей вообще никуда. Магический поток пока не использовать. Завтра явитесь на повторный прием, проверим, как идет заживление и не требуется ли оперативное вмешательство.

По-хорошему, этому парню надо выписать обезболивающее, антибиотик и покой дней хотя бы на пять, но чего нет, того нет. Вся надежда только на регенерацию.

Драконир сурово кивнул и качнулся. То ли от местного творческого обезболивающего, то ли от пережитой боли. Но взгляд у него был холодный и настроенный все делать по-своему. В том смысле, что если ему надо полезть куда-то лапой, он непременно полезет, пока до локтя не раздробит.

Я крепко ухватила его за плечо, заставляя наклониться к себе, и, уставившись в желтые глаза, прошипела:

- Если узнаю, что режим не соблюдается, прикую вас к кровати. Прямо в этой комнате. Надеюсь, вы взвесите риски и примите верное решение.

А риски были нешуточные. Он будет сутками лежать в лекарской с голым торсом, а каждый, кто зайдет в келью, будет говорить ему привет.

Драконир словно протрезвел. Глаза внимательно впились в мое лицо, оценивая угрозу.

- Меня зовут Марин нир Девон, - сказал мрачно.

Брови у меня невольно поднялись. Весьма… французское имя, редкое для Вальтарты, предпочитающей в своих именах и фамилиях шипящие и цокающие звуки.

- Ваша мать была иномирянкой? - спросила невольно.

Драконир не ответил. Просто повернулся и вышел, аккуратно клацнув дверью.

- С чего ты взяла, что иномирянкой? - тут же зашептала Четвертая.

Иномирянкой и, скорее всего, француженкой. Марин Кюро де ла Шамбр был известен переводом «Физики» Аристотеля и работами в области памяти у животных и физиогномике. Разносторонний был человек. В юности, ещё до поступления в институт, я читала его работы. Мало кто додумался бы дать мальчику такое имя.

Следом день превратился в беличье колесо.

Негласно мы с Виаром поделили обязанности. Он отсортировывал раненных на тяжелых и с легкой травмой, Четвертая строчила в новой толстой тетради все, что мы ей надиктовывали, ну а я - оперировала.

К концу дня рук я не чувствовала. А так называемый приемный покой напоминал мясницкую. Кругом кровь, вонь обрезанной зараженной плоти, сквозь которую пробивался сладковатый запах местного антисептика. Его приходилось экономить, и расходовала я его буквально по капле, большей частью полагаясь на матушкину бутыль.

- Подобьем итоги. Шесть переломов, одиннадцать средней степени тяжести, около десятка легких телесных повреждений, но с заражением.

От чужеродной магии меня подташнивало, и я понимала, что на сегодня израсходовала собственный ресурс до нуля. Не говоря уже о том, что эмоционально вымоталась донельзя.

Драконы, надышавшиеся так называемым антисептиком, вели себя на приеме весело и непринужденно. Очень весело. И очень непринужденно. Мне семь раз признались в любви, один раз спели серенаду и бесчисленное количество раз подарили шоколадку. И теперь вся эта шоколадная гора лежала на столике.

И даже те, кто меня искренне ненавидел, не могли скрыть открытого мужского интереса, хотя с ними проблем было куда больше. Одни отмалчивались, другие врали, третьи тренировали на мне презрительный взгляд…

Мне был нужен долгий хороший сон. Без сновидений.

- Иди отдохни, - сказала тихо Четвертой. - Поужинай и ложись спать.

Та послушно поднялась, с трудом выпрямляя скрючившиеся пальцы от долгого письма.

Я проводила ее долгим взглядом и села разбирать дневные записи. Надо сделать это сейчас, пока свежи воспоминания, и можно поправить за Четвертой неточности формулировок. Она не медик, а эти истории болезней будут мне нужны уже завтра. Основная проблема состояла в том, что половина драконов, желая мне досадить, не называла своих имен. Приходилось их обозначать, как бог на душу положит.