Сон Разума (СИ) - Француз Михаил

Не мой случай. Мой сон не прервался и не закончился. Да и контроля над телом я не вернул. Однако, смог хотя бы успокоиться. Умиротвориться с собой. Поймать пустоту и замереть в ней, став её частью. Превратиться в безучастного равнодушного наблюдателя, не спешащего давать хоть какую-то оценку тому, что наблюдает снаружи.

Правда, интересная мысль-таки пришла: если нельзя проснуться, то, может быть, стоит уснуть? Ведь, если подумать, сколько я тут уже не спал? Третью неделю? Четвёртую?

Однако, пока я «дзенил», сон продолжался. Корабль летел уже не над океаном, и было хоть немного поинтереснее смотреть по сторонам. Сначала двигались над Африкой, над её лесами, саваннами и пустынями, потом над Средиземным морем, потом над Чёрным, над Крымом и южными областями Империи… Наконец, и над самой Империей, потом Московским Княжеством. Над Москвой…

Драккар, меня и Хирд встречали, как победителей, коими мы, так-то, на самом деле и являлись, общим ликованием, радостью, выходом на улицы людских масс. Накал эмоций, правда, был уже чуть-чуть пониже, чем в прошлый раз, видимо, новизна пропала. Исчез эффект «Вау!», ведь летящий над городом корабль уже здесь видели, начали привыкать. А тот момент, что на этом корабле уже не Император России, а Император Человечества… в голове сложновато укладывался — такие масштабы тяжело себе представить, слишком они огромны. Как, к примеру, легко представить чего-то сто штук. Пусть будет, даже — сто рублей. Легко представить пятьсот. Легко представить тысячу, десять тысяч, сто тысяч, миллион… а вот всё, что свыше ста миллионов или даже миллиарда, представить в своём сознании обычному человеку сложно. Это ведь какая-то оторванная от реальности и земли абстракция. Для него, что миллиард, что два миллиарда, что десять, что сто… что триллион или квадриллион — совершенно одно и то же классическое «до хуя!». Так вот: Император России — это «сто миллиардов», а Император Человечества — «сто триллионов». То есть: «один хрен, много!» и никогда даже близко не светит столько в руках подержать. Нет принципиальной практической разницы.

Но люди мне, всё равно, радовались. Свой всё-таки, местный — сам чего-то добился, возвысился — и их тем самым, вроде, тоже возвысил.

Встречали нас на Красной площади: Борис, Джун Долгорукая и… Мари Борятинская. Не Алина Милютина. Что меня лично, кстати, слегка расстроило. Всё ж, к Борятинской я относился… сложно. Предательства ей я ещё не прощал. Пусть тело моё брало её и имело, но разумом и душой моими ей больше никогда не владеть. Я никогда больше не раскрою ей своих настоящих чувств. Даже во сне. Даже в таком сне.

Подозреваю, даже так, как сейчас, со временем до неё дойдёт, насколько мало она значит для того меня, который сошёл на брусчатку с палубы Драккара. И она от такого осознания ещё взвоет, вспоминая меня прежнего, того, который готов был открыть и отдать ей себя всего, и целый мир в придачу… того, которым я был до её предательства.

* * *

Ну вот и стал я Императором Человечества — что-нибудь от этого в моей жизни изменилось? Да ни на грамм. Те же унылые душные совещания, те же аудиенции, встречи, разговоры, те же срочные и сверхсрочные вопросы, требующие лично моего внимания и только моего решения. Та же жареная конина с красным вином за обедом. Те же страстные ночи с одной, а после неё с другой…

Скука. Однообразие, вгоняющее в сон и уныние. Накапливающееся утомление и эмоциональное остывание. Сон… я всё чаще и чаще начал пытаться уснуть в этом сне. Просто, сбежать от тоскливости этого сна в какой-нибудь сон поинтересней. И, как-то, начинало казаться, что, скоро у меня-таки получится.

Утомлялся и тот я, который непосредственно в этой всей жизни участвовал. Двух дней не прошло с прибытия, а сексом тот я уже насытился. Стал спокойней. А ещё дня через два и вовсе к Семёновой не пошёл после Борятинской, откувыркав с последней «обязательную программу». Поцеловав в лоб и, дав установку на глубокий спокойный сон, поднялся, оделся, вышел из спальни, но не для того, чтобы свернуть налево, как раньше, к ожидающей меня Разумнице, а чтобы двинуться вниз по старым и непарадным лестницам, которые, оказывается, в Кремлёвском Дворце имелись, и тот я о них знал.

Почему решил, что я о них знаю, хоть и впервые их вижу? Ну, то я, который по ним спускался, делал это уж очень уверенно. Правда, при этом, хмурился. Дважды останавливался и одни раз вообще, зябко плечами передёрнул.

Что ж, могу его понять, ведь привёл его этот путь в… самую натуральную темницу!

Офигеть! Прямо под центральным Дворцом Княжества располагается вот такое⁈ Хотя, если немного подумать, то, где ещё подобное местечко организовывать, как не у себя под рукой, в шаговой доступности и в максимально хорошо охраняемой части города? Довольно логичное решение. Правда, логичным оно является только для содержания лишь наиболее важных пленников. И именно пленников, а не преступников — исправительных учреждений в Москве и области хватает, как и камер предварительного содержания. Тащить уголовников фактически к себе в дом, нет ни резона, ни необходимости. А вот пленники — дело другое. Возможные политические выгоды, которые с них можно получить, стоят того, чтобы с ними возиться, стеречь их и охранять от неминуемых попыток освобождения/выкрадывания.

Сейчас все казематы были пусты, о чём мне отрапортовал выскочивший из специальной будки дежурный в звании вахмистра, нёсший здесь свою службу с несколькими подчинёнными ему солдатиками, порядок поддерживается, всё оборудование и все системы исправны, происшествий не случилось.

Я молча кивнул ему, принимая доклад. После чего мы с ним двинулись дальше, внутрь, на «экскурсию».

Что я могу сказать? Не самое это крупное узилище: рассчитано на содержание, максимум, пяти-шести человек. Оборудовано, однако, всё по высшему разряду: толстенные «сейфовые» двери, перекрывавшие основной вход (он же и единственный) в тюремный блок, комната охраны оборудована мультами, мониторами, дополнительными системами жизнеобеспечения. Везде камеры, сигнализация, датчики движения, температуры, давления на плиты полы, инфракрасные датчики, лазерные датчики, автономная система циркуляции и очистки воздуха в каждой камере, задраивающиеся герметичные переборки, системы подачи различных типов газов (боевых отравляющих, слезоточивых, усыплюящих — на выбор) в камеры и в коридор, микрофоны, записывающая аппаратура, прямая «горячая» линия на пульт оператора дежурного по всему Кремлёвскому гарнизону, посыл сигнала на личный телефонный аппарат Князя, системы для удержания пленника в состоянии медикаментозной комы — для особо опасных, системы экстренного уничтожения пленников в камерах на крайний случай… много чего.

Внешне же, если не знать технических подробностей… белый коридор с кафельным полом, кафельными стенами и белым ровным бетонным потолком. В правой стене коридора ряд из пяти мощных запертых дверей-переборок с окошками из толстенного бронестекла в них.

А сами камеры… это те самые, хорошо мне знакомые «белые комнаты». Ну, точнее, не совсем те — очень похожие на ту, где я когда-то содержался, но как-то… подороже, что ли? Да и, я же помню, что везли меня, когда освобождали, откуда-то в Кремль, а не из Кремля. Точно помню. Иначе тот случай был бы вообще откровенно маразматично-вредительским, максимально дискредитирующим Мамонта в любых глазах. Да и на Петра Андреевича тень бы бросало заметную.

Тот я, которому в эту тёмную зимнюю ночь не спалось, велел дежурному открыть пятую камеру и выключить всё видеонаблюдение в ней. Потом зашёл внутрь, запер за собой переборку и покрыл непрозрачной ледяной коркой бронестекло окошка в ней. А заодно, такой же коркой покрылись и все открытые зеркальные поверхности внутри камеры…

* * *

Глава 15

* * *

Больше того: я на этом не остановился, и ледяной коркой покрылась вообще вся камера. То есть, и пол, и потолок, и стены. Хорошим таким толстым слоем непрозрачного льда.