— Именно. И поэтому комиссия объявила его недостаточно надёжным для государственных целей.
Эрвин усмехнулся, но в этом звуке не было веселья.
— Надёжность.
— Для человека и для чиновника это не всегда одно и то же.
Я положила рядом позднюю схему.
— Смотрите, что они сделали потом. Вместо того чтобы ждать живой реакции двух людей, они взяли показатели, которые можно определить заранее и которые почти не меняются. Происхождение. Родовую силу. Наследственные особенности.
— И возможность сильного потомства.
— В первую очередь.
Он поднял голову.
— Тогда почему современный Реестр вообще продолжает называть это истинностью?
— Потому что переименовать систему было бы значительно труднее, чем изменить её изнутри.
Я говорила и сама чувствовала, насколько страшно складываются детали. Передо мной больше не лежала одна повреждённая запись. И даже двадцать семь изменённых союзов уже не казались главным открытием. Они были только местами, где кто-то вмешался особенно грубо. Вся система после реформы могла работать на другом принципе.
— Двадцать семь карточек, — сказал Эрвин, словно пришёл к тому же выводу. — Мы считали, что нашли двадцать семь подделок.
— Мы действительно нашли двадцать семь случаев ручного вмешательства.
— Но теперь?
— Теперь я думаю, что это лишь союзы, где обычного расчёта было недостаточно.
Он нахмурился.
— Объясните.
Я взяла чистый лист и нарисовала два круга.
— Предположим, Реестр сравнивает всех людей по родовым показателям и выбирает наиболее выгодное сочетание из доступных. Большинство случаев вообще не требуют вмешательства. Система сама выдаёт тот результат, под который её переписали несколько веков назад.
— А двадцать семь?
— Кому-то понадобились конкретные пары.
Я провела линию между кругами.
— Не просто хорошие сочетания. Политически необходимые. Земля, наследование, голоса в Совете, соединение определённых родов. Тогда появляется предварительная карточка, дополнительный приоритет и верхний слой метки, который заставляет Камень выбрать именно нужного человека.
Эрвин смотрел на рисунок.
— Значит, существует два уровня лжи.
— Я бы сказала иначе. Есть системная подмена смысла и есть отдельные вмешательства.
— Вы удивительно аккуратно называете ложь.
— Профессиональная привычка. Если завтра придётся доказывать это перед людьми, которые не хотят верить, слово «ложь» само по себе нам не поможет.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Вы уже думаете о завтрашнем разговоре.
— О сегодняшнем.
— Уже утро.
Я повернулась к узкому окну под потолком хранилища. За стеклом действительно проступал сероватый свет.
— Прекрасно.
— Вы не спали.
— Вы тоже.
— Я дракон.
— Это не универсальное объяснение любой глупости.
— Я не говорил, что мне не нужен сон.
— Тогда тем более.
Он улыбнулся. Странно, что после нескольких часов работы, нашего поцелуя и открытия государственного обмана эта улыбка всё ещё могла сбить мне мысль. Я быстро вернулась к документам.
— Нам нужно найти одно.
— Что?
— Формулу выбора.
— Здесь сотни страниц.
— Не математическую формулу в привычном смысле. Что-то, что прямо описывает приоритет. Если мы скажем Флавии, что современный Реестр выбирает по крови, она может ответить, что родовые показатели — только один из факторов.
— Думаете, она ответит так?
Я вспомнила спокойное лицо главы Палаты.
— Думаю, она ответит лучше.
Эрвин понял.
— Потому что знает систему.
— Потому что вчера она ни разу не удивилась настолько, насколько должна была.
— При нашей первой встрече вы решили, что она что-то скрывает.
— Не потому, что она злая. Как раз наоборот. Она слишком уверенно чувствовала себя рядом с информацией, которая должна была разрушить её представление о собственной работе.
Он медленно кивнул.
— И знала срок помолвки.
— Да.
— Значит, найдём доказательство до разговора.
Мы снова занялись бумагами. На этот раз искали не отдельные имена, а слова, которыми комиссия описывала выбор. Через полчаса стало ясно, что создатели поздней версии Реестра очень хорошо понимали ценность неясных формулировок. Они почти нигде не писали: «выбрать мужчину и женщину, чья кровь даст наиболее сильного наследника».
Вместо этого встречались выражения о «сохранении полноты рода», «предотвращении ослабления линии», «поддержании высшего обращения» и «стратегической устойчивости древних домов». Я читала их одно за другим.
— У вас здесь даже заговоры пишут канцелярским языком.
— Это не заговор.
— Пока не уверена.
— Комиссия действовала официально.
— Значит, государственная подмена.
— Так точнее.
— Вы быстро учитесь.
Он протянул мне ещё один лист.
— Здесь что-то есть.
Текст начинался как обычное описание испытаний, но ниже стояла таблица. Четыре колонки. В первой — род. Во второй — показатель устойчивости. В третьей — возможные сочетания. В четвёртой — итоговый приоритет. Я стала читать примечание. И почувствовала, как внутри всё медленно сжимается.
— Нашла.
Эрвин подошёл.
— Читайте.
— «При наличии нескольких совместимых линий Центральный Реестр обязан отдавать преимущество сочетанию, обеспечивающему максимальное сохранение наследственного потенциала».
Он нахмурился.
— Дальше.
— «Эмоциональная склонность сторон не является устойчивым показателем и не учитывается при окончательном выборе».
Несколько секунд мы просто смотрели на фразу. Вот и всё. Не предположение. Не моя интерпретация. Не догадка, построенная на схемах. Прямой текст. Эрвин взял документ. Прочитал сам. Потом ещё раз.
— Любовь действительно не входит в расчёт, — сказал он.
— Не входит.
— Вообще.
— По крайней мере в поздней системе комиссии.
Он сел. Я уже видела это вчера, когда мы нашли запись родителей. Та же попытка перестроить внутри себя вещь, которую раньше не приходилось ставить под сомнение. Только теперь масштабы были другими.
— Всё, что нам рассказывали об истинности…
— Может быть красивым объяснением уже существующей системы.
— «Души узнают друг друга».
— В технических документах душ нет.
— «Камень видит того, кого человек сам однажды полюбил бы».
— Комиссия прямо исключила эмоциональную склонность.
— «Истинные всегда подходят друг другу».
— По крови, возможно.
Он взглянул на меня.
— Вы понимаете, сколько браков построено на этом?
— Да.
— Нет, — сказал Эрвин. — Думаю, пока ни вы, ни я не понимаем.
Я не стала спорить. Он был прав. Мы видели двадцать семь вмешательств. Но через Реестр проходили поколения. Тысячи людей. Десятки тысяч. Некоторые были счастливы. Некоторые, вероятно, нет. И почти каждый верил, что магия увидела не род, не вероятность сильных детей и не интересы государства. Человека.
— Надо ехать, — сказал Эрвин.
Я посмотрела на окно. Свет становился ярче.
— В Палату?
— Если не явимся, Флавия получит формальный повод объявить вас уклоняющейся от разбирательства.
— Вы удивительно быстро привыкли говорить о моих отношениях с государством.
— За несколько часов они стали насыщеннее, чем у большинства людей за жизнь.
— Не спорю.
Мы собрали документы. Оригиналы оставались в хранилище Кастенов. С собой Эрвин взял только две заверенные родовой печатью копии: таблицу приоритетов и страницу, где эмоциональная склонность исключалась из расчёта. Я задержала руку на папке.
— Если Флавия знает о Старом доме?
— Не должна.
— Вчера она не должна была знать про семь дней.
— Поэтому копии разделим.
— Одна у вас?
— Одна у вас.
Он протянул мне лист. Я спрятала его во внутренний карман плаща.
— А если нас обыщут?
Эрвин посмотрел так, будто сама идея его заинтересовала исключительно как нарушение протокола.
