И заговорила со мной богиня, и голос её был как всё доброе разом.
— Хорошо, дочка. Я не ошиблась в тебе. Я искала по мирам ту, что умеет растить, а не брать, любить, а не владеть, и нашла тебя, бездетную, что отдала весь свой век чужим детям. И послала сюда, на землю, где смерть взяла верх, где детей клали на камень. И ты сделала то, ради чего я звала. Ты не дала смерти её жатвы. Ты подняла гонимых. Ты побила Голодную не смертью, а жизнью. Ты стала матерью целому народу.
Я слушала и плакала, не таясь, перед всеми, перед самой богиней.
— А теперь прими и своё, — сказала она, и в голосе её была улыбка. — Весь свой век ты дарила, а себе не брала. Растила чужое, а своего не имела. Довольно. Я, богиня жизни, дарю тебе жизнь. Твою. Будут у тебя свои дети, кровные, родные, каких ты никогда не чаяла. Трое. Понесёшь, и родишь, и выкормишь, и узнаешь наконец то, чего была лишена весь век. Не чужих. Своих. Это тебе моя награда, дочка. И моё спасибо.
И не стало света. И отмер народ, и зашевелился, не поняв, что было, а помнила и видела одна я. Да ещё, гляжу, стоит поодаль слепой Зор, Рарогов вещун, и единственный зрячий глаз его полон слёз, и шепчет старик: видел, видел. И мне, проходя, сказал тихо:
— Сошлось, ведунья. Говорил я ему: сгоришь или угаснешь. А он ни то ни другое. Огонь-то дом нашёл. Кто ж знал, что бывает и так. Стал огонь очагом.
Стояла я на пепле разбитого капища, где сажали мы дерево, и держал меня за плечи Рарог, живой, мой, и Ванька жался под бок, и Дымок тёрся о ноги, и весь мой спасённый народ был кругом, и не было во мне ни сил, ни слов, одно через край бьющее, тихое, светлое. Пришла я в этот мир умирающей старухой, одна, в халате, в холодный лес, и думала — помирать привезли. А вышло — жить. Растить. Любить. Спасать. И под самый конец, награда за весь мой бездетный век: свои дети. Трое. Мои.
Кто б сказал бабке Нюре из калужского детдома, что так оно всё обернётся. Не поверила б. А вот поди ж ты.
От автора. Спасибо, что дочитали. Звёздочка, награда или просто комментарий, любая мелочь толкает книгу вверх, к новым читателям. Ваша Женечка.
Эпилог
Вот, почитай, и весь мой сказ. Долгий вышел, да ведь и жизнь долгая, не на один вечер.
А рассказываю я тебе всё это, знаешь откуда? Из того же дома, над тем же ручьём, где когда-то была голая холодная пещера, а в ней я одна, в халате да в тапках. Только пещеры той давно не узнать. Да и не пещера это теперь.
Минуло с той поры лет двадцать, а то и поболе, я уж и счёт потеряла, некогда было считать, жила. И встал на месте моего дикого стойбища город. Настоящий город, какого в этом веке и быть-то не должно, а вот стоит. Каменные дома под тёплыми кровлями, печи в каждом, дым столбами в небо. Улицы, дворы, огороды, поля за стеной, стада, и кроли, и козы, и куры, что я когда-то по одной ловила, а теперь их без счёта. Мастерские, где прядут, ткут, лепят. Народу тьма, со всех концов земли: кто сам пришёл, кто тут уже и родился. И зовут это место по всей земле просто: город Матери. Это меня, стало быть, так. Мать.
Ходят по улицам меченые, вольно, в чести, и метки их горят открыто, не пряча, и дар их учат держать с малолетства, как грамоту. А при сильных, при развитых, ходят чёрные звери, Дети ночи, фамильяры, лоснятся на солнце, жмурятся, дремлют на тёплых камнях. Развелось их у нас немало. Дымок-то мой, первый, не одну весну отгулял, и пошли от него котята, чёрные, глазастые, а от тех котят свои, и стала наша порода ночная при городе насовсем. Сам Дымок состарился, обленился вконец, лежит на самом тёплом месте, ворчит мне в голове, что мясо нынче не то, и гоняет молодых со своего камня. Патриарх.
А Ванька мой вырос. Тот стылый дикарёныш, что рычал зверем да жался ко мне в страхе, стал мужчина: рослый, светлый, сильный, первый воин и первый маг после Рарога, и народ его любит и слушает. Женился. Взял добрую девку из меченых, тихую, с даром света, и живут ладно. Это от них ты у меня, родная. Ты, Ванюшина дочка, и есть моя внучка, что слушает сейчас сквозь дрёму бабкин долгий сказ.
А зовёт он меня… вот тут, признаюсь, сердце моё и по сей день обрывается. Долго он меня «бабой» звал, по самому первому своему слову. А как подрос, как понял всё, что я для него, кто я ему, так однажды и сказал, не «баба», а — «мама». Просто сказал, буднично, а у меня ноги подкосились. Мама. Бездетную бабу Нюру самое родное, отвоёванное у смерти дитя назвало мамой. Девяносто лет я этого слова ждала, всерьёз обращённого, и дождалась. Ради одного его стоило и помереть, и сюда прийти, и всё пройти.
А там и слова богини сбылись до конца. Понесла я, старая, в молодом своём теле, и родила. Не раз. Трое их у меня, своих, кровных, как богиня и сулила. Дочка, старшенькая, зеленоглазая, вся в меня, и дар у неё мой, жизни: под рукой её всё цветёт да родит, быть ей ведуньей после меня. И двое сыновей, рыжие, в отца, в огонь, шумные, бедовые, чисто два Рароговых уголька. Гляжу я на них, на своих, родных, и по сей день не верю. Я, что весь век чужих подымала, своих не чая, под старость качала кровных, и пела им те же песни, что когда-то детдомовским. Дала мне богиня жизнь. Сполна дала.
А Рарог мой со мной. Огненный мой вождь, что пришёл взять диковину, а остался при бабке навек. Постарели мы оба, я в этом молодом теле не вдруг, да всё ж года берут своё, посеребрило и мне виски. А любим друг друга, как в ту первую краденую ночь, а может, и крепче. Огонь да зелень. Жар да жизнь. Очаг, как старый Зор и напророчил. Сидим вечерами у того самого очага, и глядим, как растут наши, и нет, поди, на свете двух людей счастливее.
Вот и весь мой сказ, моя хорошая. Спрашиваешь, отчего я тебе его всю ночь рассказывала, тебе, малой, что и половины слов не поняла. А оттого, внучка, что надо тебе знать, и тебе, и всем, кто после нас придёт, как оно было. Что пришла к вам жизнь не сама собой. Что был холод, и голод, и камень, на который клали детей. И была одна бабка в халате, что не дала. Запомни это. И своим детям после расскажи. Чтоб знали, чего стоит вот этот тёплый дом, и каша в горшке, и мир, где никого больше не кладут на камень.
А теперь спи. Поздно уж. Завтра бабушка тебе травы покажет, как растить живое.
Спи, моя хорошая.
Конец.
