Рыцари Эволюции (СИ) - Каин Константин

А над всем этим висел со-дан, первая ступень мастера, та черта, за которой кончается послушник и начинается становление Рыцаря, — и Сэт стоял к ней так близко, что это видели все. Возьмёт дан приютыш с проклятого Пути раньше клановых наследников — и насмешка обернётся позором для целых домов, чьи дети по сей день ходят в кю. Этого снести было нельзя. И Сэт, читавший людей лучше, чем себя, знал — ему не дадут спокойно дойти до этой черты. Кто-то попытается срезать его прежде — пока он ещё никто, пока за него некому вступиться, пока это сходит с рук.

Он не знал только, когда и как.

Чджа сказал то же, но жёстче.

Он оставил Сэта после очередного урока тактики — теперь это вошло в обычай, — и долго молчал, расхаживая вдоль погасшего стола, прежде чем заговорить.

— Я тебя предупреждал, — произнёс он наконец, ровно. — Голову, которую нечем защитить, убирают первой. Так вот, время пришло. Ты растёшь слишком быстро и слишком на виду. Пока ты был пятым кю с непонятным талантом, ты был курьёзом, курьёзы терпят. Теперь ты — тот, кто вот-вот возьмёт дан раньше клановых наследников, у которых за спиной века. Этого не потерпят и не допустят из страха. А страх в людях твоего возраста и твоего воспитания решается одним способом — кулаками, исподтишка, пока ты не стал слишком силён, чтобы тебя тронуть. — Он остановился, глянул в упор. — Джеймс Съенто-Пачин не бьёт сам и не бьёт в открытую. Он ждал, копил силы. И сейчас, я полагаю, он считает, что ждать больше нельзя. Будь осторожен, Миккон. Особенно с теми, кто вдруг станет к тебе добр.

— Я добру не верю, — сказал Сэт. — Отвык.

— Хорошо. Вот и не привыкай. — Чджа помолчал. — И ещё. Если случится худшее — а оно случится, рано или поздно, — не геройствуй и не молчи из гордости. Сила, которая в тебе спит, не для того, чтоб ею затыкать обиду. Понял?

Сэт понял — точнее, ему показалось, что понял. На деле он не понял ничего, потому что Чджа, при всей своей прозорливости, не знал того, что знал о Сэте Джеймс.

Дэн Съенто-Пачин подошёл к нему через два дня, и подошёл добрым.

Это было так дико — Дэн, посрамлённый им на тактике, Дэн, обжигавший его взглядом всякий раз, как они встречались, — что Сэт насторожился прежде, чем тот открыл рот. Дэн поймал его одного, в переходе у F7, и заговорил с неловкой, заученной приветливостью человека, повторяющего вызубренное:

— Слушай, Миккон. Я… ну, был неправ. Тогда, на тактике. Погорячился. — Он мялся, и за этим Сэт ясно видел нутром, как фальшиво, рвано течёт в нём сила, как у всякого, кто врёт. — У нас в субботу сбор. Курсовой, неформальный. Все наши собираются, клановые и нет, без чинов, просто посидеть. Я подумал… ну, ты вечно один, а парень ты, оказывается, толковый. Приходи. Нижний ярус, старые залы у складов, там тихо. Заодно и помиримся.

Сэт смотрел на него и читал, как читал чужие записи: ложь, от первого слова до последнего, грубая, наспех слепленная ложь, за которой стоял кто-то поумнее Дэна. Праздника не было — был капкан. И не понять этого мог только дурак, а дураком Сэт не был.

— Я подумаю, — сказал он, чтобы Дэн отстал.

— Подумай. — Дэн осклабился, и в оскале мелькнуло то, что он прятал. — Да, и вот что. — Он понизил голос, и тут притворная приветливость спала, и проступило настоящее, злорадное. — Приходи один. Без целителя своего, без фриков. Это, понимаешь, разговор такой… деликатный. Про то, кто с кем по утрам у воды видится. Про старую кровь и проклятую. Джеймс просил передать: было бы жаль, если б о таких прогулках узнал клан Наоке. Сам понимаешь, наследницам подобного не прощают. Так что приходи. Поговорим, как уладить. По-хорошему.

И ушёл, оставив Сэта в переходе с холодом в животе, какого тот не знал давно.

Это и была та карта, которую Джеймс копил с того рассвета на галерее. Не Сэта он держал на крючке — Лиссу. Сэту угрожать было нечем — что взять с приютыша, которому нечего терять? А вот Лиссе было что терять, и Джеймс это знал, и теперь предъявлял счёт через неё, и от этого было во сто крат хуже, чем от любого прямого удара.

— Не ходи, — отрезал Токей, когда Сэт рассказал ему — не всё, без Лиссы, но достаточно. — Это ловушка, дитя малое поймёт. Заманят в подвал и отделают, а то и хуже. Не ходи, и всё.

— А я говорю — пойдём вместе, — встрял Лук, бледный, но решительный, и от этой решимости нескладного Лука у Сэта защемило. — Толпой. Я, Токей, ребята из F7. Пусть только сунутся.

— Никто никуда не пойдёт, — сказал Сэт тихо, и тон его был такой, что даже Судзу подняла глаза от планшета. — Если я приведу вас, они отыграются на вас. Они только того и ждут — чтоб фрики полезли, тогда выйдет «драка корпусов», и виноваты будем мы, седьмой корпус, неполноценные. Джеймс наверняка уже всё продумал, он всё обставит так, что битым окажусь я, а виноватыми — вы. Ему даже проще так будет, будет на кого свалить вину, если вдруг что… Нет, я точно пойду один.

— Это безумие, — сказала Судзу, с холодной расчётливостью аналитика, которая была страшнее криков. — Я посчитала. Тебя зовут в место без свидетелей и без записи, камер там нет — проверено. Их будет много, а ты один. У них приказ — не убивать, иначе будет скандал, а калечить тихо, чтоб ты понял своё место и сбавил темпы роста. Вероятность, что ты выйдешь оттуда целым ничтожна мала. Рациональный выбор — не идти.

— А если не пойду? — спросил Сэт.

Судзу помолчала.

— Тогда они исполнят угрозу, которую ты мне не назвал, но которую я вижу по твоему лицу, — сказала она наконец. — Кому-то будет хуже, чем тебе в подвале. — Она отложила планшет. — Я не могла учесть эту переменную. Ты идёшь не потому, что глуп. Ты идёшь, потому что цена твоего там отсутствия — чужая, а не твоя. И вот этого, Миккон, я в свои уравнения вписывать не умею. Это не просчитывается. Это просто… ты.

Сэт не ответил — он думал о Лиссе, о том, как она сказала: «это первый мой выбор за всю жизнь, я его не отдам», — и понимал, что не позволит Джеймсу отнять у неё этот выбор, не позволит, чтобы из-за утренних боёв у воды наследницу Наоке сломали так, как ломают только своих, изнутри свои же соклановцы. Лучше он, лучше подвал. Боль он вынесет — боль он выносил всю жизнь. А вот если сломают её, этого он себе не простит.

Юки, всё это время сидевшая с краю, вдруг подала голос — тихо, не поднимая застывшего лица:

— У нас на резервации тоже так делали. Заманивали и били тех, кто не такой как другие. — Она помолчала. — Я знаю, ты туда пойдёшь, тебя не отговорить, я по лицу вижу. Так вот что скажу. Они будут бить, пока ты не сломаешься, — им нужно, чтоб ты сломался, иначе бой им не выиграть. Не ломайся. И я знаю, каково это — не ломаться, когда хочется. Это единственное, что у таких, как мы, нельзя отнять. — Тёмные глаза её на миг поднялись к нему. — И ещё, я в тот вечер не буду спать. Если ты не вернёшься к утру, я подниму корпус. Не потому, что мы успеем, а чтоб ты знал, спускаясь — мы будем тебя ждать наверху. Это иногда поддерживает куда крепче, чем бьют их кулаки.

Сэт посмотрел на неё — на маленькую, мерцающую Юки, которую сам же привёл к этому столу, — и не нашёлся, что сказать. В горле встал тугой ком, и сглотнуть его не выходило. Он только кивнул — и этого, кажется, ей хватило.

Нижний ярус у старых складов лежал глубоко под куполом, у самой воды, там, куда не доставали ни свет, ни взгляды, ни незримые системы, что наверху берегли послушников от увечий. Сэт спустился туда в субботу, в назначенный час, один, и шёл по гулким пустым переходам, читая темноту тем чутьём, и темнота отвечала ему — он видел впереди, за поворотом, сгусток чужих течений энергии, плотный, нетерпеливый, ждущий. Их было много — семеро. Нет, даже восемь человек, которых он сосчитал по руслам силы прежде, чем увидел лица.

Спускаясь, он не думал о том, что его ждёт, — думать о боли наперёд было лишним, боль приходит сама, незачем встречать её дважды. Он думал о другом, о том, что каждый шаг вниз уводит его дальше от света, от F7, от тёплого щербатого стола, от Лиссы, спящей сейчас в клановом крыле и не знающей, что он спускается в темноту ради неё. О том, что вся его жизнь, если разобраться, была вот этим спуском — из тени в тень, всё ниже, туда, где темнее и где, как ни странно, он видел яснее всего. Наверху, при свете, он был слеп и беспомощен, как всякий. А здесь, в темноте, к которой шёл, он был дома. И, может, оттого и не боялся так, как полагалось бы бояться идущему на восьмерых.