Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ) - Сказ Алексей

— Самойлов! — Голос Казначея сорвался на визг. — Багров сошёл с ума! Его танки встали на узловой! Перекрыл всё — руду, эшелоны и выходы! И орёт на весь Восток, что это мы его обнесли, что украли его долю!

Артист наблюдал за лицом Губернатора и видел, как в нём с тихим щелчком встаёт на место последний кусочек мозаики. Именно тот, который вложил туда Лебедев.

Самойлов вскочил, опрокинув кресло, и заревел в терминал так, что задребезжали бокалы. Он поднимал всё, что у него было, — спецназ, штурмовые группы, верных людей и бросал их на Багрова. Охрана засуетилась, Казначей вжался в стену, где-то внизу уже взвыли моторы выезжающих машин. Тихий золотой зал за несколько секунд превратился в командный пункт начинающейся войны.

Артиста в этом цирке уже никто не замечал. Как и положено: отыграв свою партию, хороший актёр уходит со сцены за миг до того, как зритель спохватится его благодарить.

Он неторопливо отступил к дверям, с брезгливой гримасой на чужом лице, будто паназиатскому синдикату было ниже его достоинства мараться о провинциальную грызню. А потом вышел вон, в дождь, и тихо прикрыл за собой дверь, оставив картель Восточного предела рвать самого себя на части.

Фургон встретил его темнотой и запахом остывшего кофе. Артист опустился в кресло, выдохнул и наконец снял чужое лицо.

Маска отошла от кожи с тихим вздохом, и нити втянулись обратно в серебристый лепесток, унося с собой надменность Помощника. Артист провёл ладонью по собственным чертам, словно проверяя, на месте ли они. После каждой большой роли оставалось это странное чувство, будто возвращаешься домой из долгой поездки и заново привыкаешь к собственной мебели.

Он прижал к уху наушник.

— Костя, картель сложился. — Артист говорил негромко и устало. — Самойлов поднял всё, что у него есть, и бросил на узловую. К утру они там перегрызут друг другу глотки.

— Принято. — Голос Лебедева был сух и доволен, насколько вообще способен быть доволен человек, считающий чужие деньги своими. — Пока они воюют, я выну из синдиката всё, что плохо лежит.

— А Казначей? — спросил Артист. — Квасов выскочил из ресторана белый как мел. Он уже понял, что теперь обе стороны захотят его смерти — чтобы повесить на него пропавшие миллиарды. Бухгалтерию, контакты и всю мелкую шваль картеля он отдаст за одно обещание оставить его в живых.

В наушнике повисла короткая пауза.

— Квасов — не моя добыча, — ровно сказал Лебедев. — Его ждёт другой человек. Переключайся на Виктора.

Артист переключил канал. Крайнов отозвался сразу — будто всё это время сидел и ждал, положив руку на трубку.

— Виктор. Картель горит, Квасов в панике мечется по городу. Он твой. — Артист сделал паузу. — Десять лет, кажется?

На том конце было тихо. Так тихо, что Артист слышал, как ровно, без единого сбоя, дышит бывший инквизитор. Потом Крайнов произнёс:

— Десять лет и четыре месяца. — Пауза. — Я выну из него всё, что нужно операции. Бухгалтерию, схемы, имена — все до последней запятой.

А что будет с самим Квасовым после того, как из него вынут последнюю запятую, Крайнов уточнять не стал. И Артист, человек, повидавший на своём веку всякое, почему-то не захотел спрашивать. Бывают долги, которые лучше отдавать без свидетелей.

— И ещё, Виктор.

Артист подался вперёд, и в его голосе впервые за вечер пропала вся театральная игривость.

— Транзит встал. Это значит, что настоящий Господин Чо сегодня к ночи потеряет столько денег, сколько не терял за всю свою жизнь и вот тут он уже не станет отправлять вместо себя посланников. Дракон такого масштаба приходит за своими миллиардами только сам.

— Граница, — коротко уронил Крайнов. Он понимал с полуслова.

— Граница, — подтвердил Артист. — Он рванёт сюда тушить пожар, как только поймёт, что горит. Ждите его кортеж и берите тёпленьким. Где-то в его умной голове лежат координаты секретных заводов синдиката. Ради этих координат всё и затевалось.

Крайнов отключился без прощаний — гончие Крайнова не тратили слов даже на своего.

Артист откинулся в кресле и впервые за весь вечер позволил себе настоящую, не наигранную улыбку. За окном фургона хлестал дождь, где-то в городе уже выли сирены, и два самых опасных человека Востока в эту минуту вели свои армии навстречу друг другу, каждый свято веря, что бьётся за правое дело.

Один спектакль, один актёр, одно чужое лицо и вот целый преступный анклав рухнул, расчистив дорогу к настоящей добыче.

Артист прикрыл глаза. Где-то далеко, в тишине своего сада, Маэстро двигал по карте мира фигуры, которых никогда не касался руками. А он, Валерий, был лучшей из этих фигур — той, что умеет носить любое лицо и уходить со сцены прежде, чем погаснет свет.

Занавес.

Глава 17

Шейх Аль-Рахим

Тронный зал утопал в роскоши, какая может только снится беднякам и приедаться королям. С потолка свисали люстры из горного хрусталя, дробя свет на тысячи дрожащих искр; пол устилали ковры такой глубины, что нога тонула в них по щиколотку; в золотых чашах дымились благовония, и сладкий дым плыл под сводами вместе с переливами струнной музыки.

Посреди этого великолепия, утонув в горе шёлковых подушек, возлежал грузный и лоснящийся шейх Аль-Рахим. Он лениво посасывал янтарный мундштук кальяна и выпускал к потолку колечки дыма, провожая каждое таким довольным взглядом, будто к расписному своду всплывали покорённые им страны. По правую руку стыл бокал с тёмным вином, которого не дозволяла вера его предков, но которое было таким сладким наперекор запрету. По левую — блюдо с фруктами.

Вокруг роилась свита и зал то и дело вздрагивал от их угодливого хохота. А смеяться было над чем.

Под потолком, на огромном экране, горели цифры имперского ультиматума — те самые сорок восемь часов, что северяне отвели Халифату на капитуляцию. Песок в этих часах почти весь утёк и до конца оставалось пять минут. Пять минут до мгновения, когда наглый ультиматум северян превратится в пустой звук, в спущенный воздух, в очередную бумажку, которой Аль-Рахим подотрётся на глазах у всего мира.

Шейх не сомневался ни секунды. Северный демон, этот выскочка Воронов, что подмял под себя дряхлую Империю, оказался обычным торгашом. Полаял, попугал и сдулся, едва запахло настоящей войной и гневом мировых держав. Альянс не позволит, Паназия не позволит — никто не позволит безумцу с севера действовать подобным наглым образом.

Так думал Аль-Рахим, и эта мысль была сладкой, как вино в его бокале.

И в этот сладкий миг к подножию трона приблизился дежурный офицер связи. Он мялся, переступал с ноги на ногу, и на бледном лбу блестела испарина, какой не бывает от хороших новостей.

— О, Лучезарный… — Голос офицера подрагивал. — Прошу простить. Странность на линиях. Мы… мы потеряли связь с соседями. Со всеми разом, в том числе с союзниками по Альянсу — их каналы молчат уже четверть часа.

Шейх отмахнулся мундштуком, едва не расплескав вино.

— Буря, — изрёк он лениво. — Песчаная буря на севере может давать помехи. Или эти западные торгаши снова перепрошивают свои хвалёные спутники в самый неподходящий момент. Всегда у них так. Сядь, не порти мне праздник.

Офицер сглотнул, поклонился и попятился в тень, проглотив всё, что хотел сказать. Перечить Лучезарному в час его торжества было верным способом укоротить себе жизнь.

А шейх Аль-Рахим уже поднимал свой бокал. Он обвёл осоловелым взглядом притихшую свиту и провозгласил тост, от которого зал грохнул одобрительным рёвом:

— За северных собак! За то, что они умеют лишь скулить!

Зал взорвался смехом и звоном бокалов. А наверху, на экране, имперский таймер отсчитал ещё одну минуту. До конца ультиматума оставалось четыре.

Эхо одобрительного рёва ещё металось под сводами, бокалы ещё звенели, сходясь в воздухе, когда наверху, на экране, последняя минута имперского ультиматума беззвучно истекла.