Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

Это была клиническая смерть. Предсмертные судороги цифрового Левиафана.

На главном экране-стене, который висел напротив входа как картина в музее современного искусства, обычно отображалась статичная, умиротворяющая схема энергопотоков Хотейска — голубые (нейтральные), золотые (позитивные) и изредка серые (проблемные) нити, тянущиеся со всего города к центру, к яркой точке Колодца. Сейчас эта схема превратилась в полотно абстрактного экспрессиониста, которого вырвало радугой после бурной ночи. Алые, ядовитые всплески, похожие на кровоизлияния; зелёные, спиралевидные вихри; чёрные, пульсирующие разрывы пространства-времени возникали в случайных секторах, множились, гасли и появлялись вновь, оставляя после себя шлейфы системных ошибок. Предупреждения, обычно сдержанные, скучные и написанные мелким шрифтом, теперь выскакивали с истеричной частотой pop-up окон на сомнительном сайте и кричали заглавными, красными буквами:

«АНОМАЛИЯ: НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ МАТЕРИАЛИЗАЦИЯ ОБРАЗА. СЕКТОР Ц-17 (ПЛОЩАДЬ ПОСЛЕДНЕГО ЗВОНА). УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: НИЗКИЙ (ПРЕДМЕТНЫЙ). РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЛОКАЛИЗАЦИЯ И ДЕМАТЕРИАЛИЗАЦИЯ СИЛАМИ ОТДЕЛА УБОРКИ.»

«АНОМАЛИЯ: НАРУШЕНИЕ ПРИВАТНОСТИ И ЦЕЛОСТНОСТИ ЛИЧНОГО ИНФОПОЛЯ. СЕКТОР Д-4 (СПАЛЬНЫЙ РАЙОН «ВОСТОЧНЫЙ»). УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: СРЕДНИЙ (ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ/ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ). ПОСТРАДАВШИХ: 12–25 (ОЦЕНКА).»

«КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ КЛАССИФИКАЦИИ. ОБНАРУЖЕН РЕЗОНАНСНЫЙ КОНТУР НЕИЗВЕСТНОГО ТИПА. ИСТОЧНИК — ДИФФУЗНЫЙ. АНАЛИЗ СИГНАТУРЫ... ОШИБКА АНАЛИЗА. ПОВТОРИТЬ ПОПЫТКУ? (Д/Н)»

Артём ткнул в последнее предупреждение. Внутри него всё похолодело, будто в грудь вставили ледяной стержень. «Резонансный контур неизвестного типа» — это был язык системы для описания чего-то, чего просто нет в её обширной, десятилетиями пополняемой базе данных магических явлений, артефактов и аномалий. Для чего-то принципиально нового. Или, что было страшнее, — для чего-то очень, очень старого, забытого и намеренно стёртого из памяти системы как абсолютно запретного. Как чертежи древнего оружия, которое решили не просто спрятать, а убедить себя, что его никогда не существовало.

— Каменев! — Из двери своего кабинета, как пробка из бутылки дешёвого шампанского, вылетел Станислав Петрович Воробьёв. Его неизменная жилетка с заплатками на локтях была расстёгнута, седые, обычно аккуратно зачёсанные волосы встали дыбом, как у человека, только что ударившегося о низкий дверной косяк. В руке он сжимал свежую распечатку, и лист дрожал, выдавая дрожь в пальцах. — Что за чертовщина творится?! «МЕЧТАтель» только что прислал мне экстренный отчёт о потенциальной, внимание, «потенциальной материализации полноразмерного боевого дирижабля образца 1914 года» над хлебозаводом № 3! На основании желания ребёнка «хочу, чтобы мой игрушечный дирижаблик был настоящим и большим»! Эмоциональный вклад — «восторг 12 %, ностальгия по прочитанной книге 5 %». Двенадцать процентов, Карл! Это уровень статистической погрешности, а не заявка на локальный апокалипсис! Система сошла с ума!

— Система не сошла с ума, — тихо, но с металлической чёткостью сказал Артём, отрывая взгляд от экрана и поворачиваясь к начальнику. Глаза за стёклами очков были лишены всякого выражения, кроме ледяной, профессиональной концентрации. Внутри же всё кричало, билось в истерике и требовало немедленно найти ближайший пожарный выход. — Это тестовый запуск. Левин. Он проверяет помехи. Смотрит, как система реагирует на низкоуровневые, но массовые и противоречивые аномалии. Разведка боем. Первый зондирующий удар.

— Какого... какого боем? — Лёша выглянул из-за перегородки, его лицо было бледным, как экран во время сбоя. — Что он проверяет? Нашу реакцию? Но мы же не военные!

— Пропускную способность наших фильтров. Устойчивость протоколов обработки. «Время реакции от момента возникновения аномалии до её фиксации и попытки подавления», — Артём говорил ровно, монотонно, как диктует инструкция по докладу в кризисной ситуации, но каждое слово было гвоздём, вбиваемым в крышку гроба спокойной жизни. Его пальцы не прекращали работу, вызывая исторические логи, сравнивая текущие показатели с базовыми. — Он не пытается реализовать эти желания по-настоящему. Он насылает в Эфир широкополосный поток мусорных, противоречивых или просто дурацких запросов — не для того, чтобы они сбылись, а чтобы создать «шум». Белый шум из чужих «хочу». Забить каналы, перегрузить первичные фильтры, ослепить «МЕЧТАтеля». И пока мы будем метаться, тушить эти фейерверки-пустышки, выяснять, откуда у бабушки Сидоровой взялась страсть к драконам...

-...мы не увидим, как он тихо и аккуратно заложит главную, настоящую бомбу, — закончила за него хриплый, знакомый голос с порога.

Вера стояла в дверях отдела, слегка опираясь о косяк, как будто путь сюда отнял у неё последние силы. На ней была та же потрёпанная кожанка, волосы из небрежного пучка выбивались непослушными рыжими прядями, под глазами — глубокие фиолетовые тени, говорящие о бессонной ночи. Но в её позе не было усталости — была собранная, напряжённая готовность. В одной руке она сжимала два бумажных стаканчика. От одного тонкой струйкой тянул пар, пахнущий дешёвым, но крепким кофе.

— Поняла, что тут творится, ещё по дороге. У «Дыни» в тик-токе уже три видео про «ледяной дворец на площади» и про «чудеса в карманах». Решила, что вам понадобится подкрепление в виде кофеина. И, видимо, не ошиблась, — она кивнула стаканчиками в сторону всеобщего хаоса. Её взгляд скользнул по мигающим экранам, по бледным лицам сотрудников, по растерянному Стасу. — Безобразие какое-то. Пойдём, покажут. Тут уже ничего не поймёшь, глядя на графики.

Артём не спрашивал, откуда у неё пропуск и право входить в оперативный отдел. После истории с Алёной и последовавшего за ней хрупкого, но официально оформленного «временного альянса» Стас, скрепя сердце, выдал ей бейдж с уничижительной, но дающей доступ графой «Внештатный консультант по аномальным социально-магическим резонансам». Вера носила его, как ошейник, пристёгнутым к ремню сумки, но пользовалась предоставленными правами с убийственной, бесцеремонной эффективностью.

— Вы где пропадали всё утро? — проворчал Стас, но в его голосе, под слоем раздражения, сквозил скорее интерес, чем гнев. Он уже понял, что Полякова, при всей её раздражающей манере, видит то, что часто ускользает от его зашоренных регламентами сотрудников.

— В архиве. С Любовью Петровной. Копались в старых, закрытых папках. Искали аналоги, прецеденты, — Вера оторвалась от косяка и шагнула в помещение. Её взгляд был аналитическим, сканирующим. Морфий, сидевший у неё на плече в виде угрюмого, тёмного, почти чёрного нароста, с неохотой раскрыл две узкие, светящиеся жёлтым точки-глазки, окинул безумную картину офиса и снова прикрыл их, издав звук, похожий на протяжный вздох ржавых петель.

«Хаос. Примитивный, но эффективный. Все побегут, как тараканы от света»

, - его голосок, едва различимый, прозвучал только для Веры, но Артём, кажется, уловил лёгкое движение её губ в ответ. — Ничего даже отдалённо похожего за последние сорок лет не нашли. Только в отчётах конца пятидесятых есть упоминание о «спонтанной кристаллизации образов массового сознания» во время какого-то всесоюзного фестиваля молодёжи. Но там был другой паттерн — синхронный, почти ритуальный. А это... это похоже на свалку.

— Никуда мы не идём, — сказал Артём, хотя его пальцы уже тянулись к куртке, висевшей на спинке стула. — У нас тут кризис, нужно координировать...

— Каменев, — перебил его Стас. Его голос, обычно грубоватый, но добродушный, утратил все оттенки. Стал плоским, холодным и острым, как лезвие гильотины. — Отчёт о текущей оперативной ситуации я вижу своими глазами. Вижу и то, что ты её тоже видишь и анализируешь. Но пока наш дорогой «МЕЧТАтель» не предложит внятного алгоритма действий лучше, чем стандартное «попробовать перезагрузить и помолиться всем известным богам», нам нужна полевая оценка. Очная. Без посредников в виде глючащих датчиков. Вы двое — на площадь. Фиксируйте всё, что видите. Оценивайте масштаб, характер аномалий, их потенциальную опасность. Попытайтесь, если получится, локализовать эпицентр помех или хотя бы направление. Но, чёрт возьми, — он посмотрел на них по очереди, и в его взгляде была тяжёлая, начальственная серьёзность, — без героизма. Без самодеятельности. Вы — мои глаза и уши на месте. Не больше. Понятно?