Дочери Гнева. Печать ненависти (СИ) - Боярова Мелина

— В Донском они еще древнее, — подхватил мысль Лютобор, и его глаза хищно блеснули. — Катакомбы времен Первого Основания. Радомир запечатал входы лет десять назад, после прорыва в нижних ярусах. Он думает, что там никто не пройдет.

— Но мы пройдем, — закончила за него. — Я чувствую землю и смогу провести отряд мимо гневов, живущих внизу. Мой дар позволит нам стать для них невидимыми.

Глава 42

Добромир поднял на меня тяжелый взгляд. В нем боролись отец, желающий уберечь дочь, и полководец, видящий единственный шанс на победу.

— Это риск, Гаяна. Если вы застрянете внизу...

— Не застрянем, — я положила ладонь на карту, прямо на центр Цитадели. — Мы выйдем прямо в подвалы дворца или казарм и откроем ворота изнутри.

Повисла тишина, нарушаемая лишь треском факелов. Игнат смотрел на меня с благоговением, Кузьма теребил бороду, просчитывая варианты. Лютобор молчал, но я чувствовала его одобрение. Он был готов идти за мной хоть в пасть Владыки.

— Хорошо, — наконец произнес Добромир, выпрямляясь. — Так и поступим. Основные силы под командованием Игната и Кузьмы подойдут к Южным воротам и устроят шум. Отвлекут внимание. Радомир стянет туда войска.

— А мы, — продолжил он, глядя мне в глаза, — ударная группа. Я, Гаяна, Лютобор и десяток лучших бойцов. Пойдем низом. Через катакомбы.

— Когда? — спросил Игнат.

Добромир повернулся к лесу, туда, где небо начинало светлеть, обещая новый пасмурный день. День, который мог стать последним для тирании.

— Завтра, — сказал он, и в его голосе зазвучал металл. — Нельзя ждать, пока выпадет снег. Люди в Слободах и бедных кварталах не переживут эту зиму под властью безумца. Завтра выдвигаемся. Мы идем возвращать свой дом.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна холодной решимости. Три года я училась принимать Гнев. Три года готовилась. И теперь твердо знала: я способна не просто сражаться. Я способна править. Или умереть, пытаясь спасти то, что мне дорого.

— Готовьте людей, — скомандовал Добромир. — И пусть боги простят нас за кровь, которую придется пролить. Но кровь тирана на этот раз прольется первой.

Погружение во тьму древних катакомб превратилось для нас в прикосновение к древним тайнам города, который мы намеревались спасти. Дышалось внизу тяжело, воздух отдавал запахом стоячей воды, смешанной с гнилью. Стены сочились влагой, словно кровоточили черной слизью.

Я шла первой, выставив перед собой руки, и сканируя пространство Мои способности работали как безупречный радар, улавливая малейшие колебания эфира.

Глубоко внизу, в заброшенных коллекторах, спали твари — остатки прошлых прорывов, замурованные, но не уничтоженные. Я чувствовала их пульсирующий, голодный сон. Одно неверное движение, один всплеск магии — и они проснутся.

Подняв руку наверх, сжала ее в кулак. Отряд за моей спиной замер, сливаясь с тенями. Лютобор, чье дыхание я ощущала затылком, был напряжен, как стальная пружина, готовая разжаться смертельным ударом. Его меч, пока еще в ножнах, глухо звякнул о пряжку ремня, и этот звук показался мне громом.

— Впереди гнездо, — прошептала я одними губами, не оборачиваясь. — Слева. Идем в обход через дренажный сток.

— Там воды по горло, — возразил Кузьма шепотом, в котором сквозила затаенный страх

— Лучше промокнуть, чем стать кормом для монстров, — отрезал Добромир.

Его голос в замкнутом пространстве звучал глухо и властно. Отец не выказывал страха, лишь холодную сосредоточенность полководца перед решающим штурмом.

Мы двигались часами, пробираясь сквозь лабиринты, которых не найти ни на одной современной карте. Мои сапоги скользили по илу, мышцы ныли от напряжения, но я не позволяла себе расслабиться.

Дар гасил панику, оставляя лишь четкий алгоритм действий: шаг, вдох, сканирование, шаг. Когда впереди наконец забрезжил серый, пыльный свет вентиляционной решетки, я почувствовала, как сердце пропустило удар.

Если верить старым картам, то мы добрались до Мастеровой слободы и оказались под тем самым местом, где когда-то кипела жизнь.

Выбравшись наружу в каком-то заброшенном угольном подвале, я глотнула свежего воздуха городища. И он был отравлен. Не магией, не ядом, а страхом.

Улицы, которые я помнила шумными и яркими, теперь напоминали кладбище. Редкие прохожие жались к стенам, опустив головы, стараясь стать невидимыми. На каждом перекрестке висели штандарты с гербом Аракчеевых — сокол, терзающий змею, — но теперь они казались зловещими, черными на кроваво-красном фоне.

— Город умирает, — тихо произнес Лютобор, разглядывая патруль чаростражей, марширующий вдалеке. Их лица скрывались за глухими шлемами, движения казались механическими, лишенными жизни. — Радомир выжал из него все соки.

Мы двигались тенями, используя переулки и проходные дворы, чтобы попасть на окраину Ремесленного квартала, где Славне когда-то намеревался оборудовать «тайную лабораторию». Я надеялась, что мои друзья все еще там. Что они живы. Что они не сломались.

Стук в дверь отозвался гулким эхом. Минута тишины показалась вечностью. Затем створка скрипнула, приоткрываясь на ладонь. В щели блеснул внимательный серый глаз, а затем лезвие кинжала.

— Пароль? — жестким голосом, лишенным юношеской мягкости, потребовал Славен.

— Камень помнит тепло рук, а не холод стали, — ответила я фразой, которую он любил повторять на уроках в чародемии.

Дверь распахнулась рывком. Славен, повзрослевший, с жесткой щетиной на впалых щеках и шрамом через бровь, замер на пороге. Его руки дрожали, опуская оружие. За его спиной, в полумраке помещения, заставленного ящиками, поднялась хрупкая фигура. Ирия.

— Гаяна? — выдохнула она, и в этом звуке было столько неверия и надежды, что у меня перехватило горло. — Живая...

Следующие полчаса прошли в сумбурном обмене новостями. Мы сидели на ящиках с инструментами, пока Добромир и Лютобор проверяли периметр. Ирия плакала, прижимаясь к моему плечу, прожигая горячими слезами ткань моей рубахи. Славен рассказывал скупо, рублено, словно вколачивал гвоздь каждым словом.

— Радомир сошел с ума, — говорил он, нервно крутя в пальцах кусок мела. — После того как вы исчезли, он закрутил гайки так, что резьбу сорвало. Ввел комендантский час. Любые сборища больше трех человек запрещены. Всех, кто мог представлять угрозу, объявили пособниками Изнанки. Чарошколу перепрофилировали — теперь там готовят не защитников, а карателей. Бездумных, верных псов.

— А Андреас? — спросила я, чувствуя, как внутри все сжимается..

Ирия подняла голову, и в ее глазах я увидела боль. Глубокую, застарелую боль потери.

— Он теперь капитан гвардии, Гаяна. Правая рука князя. Верит, что делает это ради спасения города. Радомир убедил его, что только жесткая рука удержит купол. Андреас больше не тот парень, которого мы знали. Он стал жестоким. Лично руководил зачисткой в Нижних кварталах, когда там начался голодный бунт.

Я посмотрела на Лютобора. Наставник стоял у окна, сквозь щель в ставнях наблюдая за улицей. Ученик превзошел учителя в жестокости.

— Сегодня праздник, — неожиданно сказал Добромир, выходя из тени. Его фигура в простом плаще казалась огромной в тесной комнате. — День Основания. Радомир любит говорить речи, когда народ согнан в стадо.

— Да, — кивнул Славен. — На площади соберется весь город. Стража оцепила периметр, но в толпе можно затеряться. Они ждут представление. Радомир обещал показать «новую силу».

— Мы покажем им представление, — отец положил тяжелую ладонь на эфес меча. — Выведи нас, парень. Нам нужно быть как можно ближе к помосту.

Путь к площади напоминал движение сквозь густой кисель. Толпа держалась плотной, серой массой. Люди не праздновали — они отбывали повинность. Я видела изможденные лица, потухшие глаза, страх, въевшийся в кожу. Никто не улыбался. Даже дети жались к родителям, не смея шуметь. Над головами плыли огромные чародейские иллюзии, вещающие о величии, стабильности и порядке.