Системный тактик (СИ) - Крынов Макс

Вот оно.

— Она беспокоится?

— Конечно, она беспокоится, — быстро ответила Мира.

Отец отложил чашку.

— А еще ее заботят новости о твоем состоянии. Ее всегда заботят горячие новости.

Мать посмотрела на него с недовольством, но не стала спорить.

Значит, тетя Лиана была не только заботливой родственницей?

Точно. Память подсказывала, что Лиана являлась каналом распространения слухов, причем каналом весьма качественным: информация проходила через нее быстро, дополнялась оценками и попадала именно к тем людям, которым могла пригодиться. Как новостной канал, только в лице одного человека. Ну и без всякой цензуры.

Элина мрачно посмотрела в свою тарелку.

— Она всегда увозит больше, чем привозит…

Мира повернулась к ней.

— Элина, не надо говорить о родственнице в таком тоне, особенно за семейным столом.

— Но ты сама говорила, что она привозит лавандовое мыло, пудру и сладости, а увозит твои нервы! И после ее отъезда у тебя весь вечер болит голова!

Отец медленно взял чашку. Лицо у него осталось спокойным, но я почти не сомневался, что это его развеселило.

— Я сказала это один раз и не для того, чтобы ты повторяла мои слова за завтраком, — произнесла Мира.

— Тогда я больше не буду повторять их за завтраком, — серьезно пообещала Элина.

Отец сделал глоток чая.

К концу завтрака я понял, что мне действительно нравится сидеть здесь. Даже когда я не успевал вовремя вставить реплику и большую часть времени слушал, это все равно было социальной жизнью. Не обслуживанием больного в отдельной комнате, не постоянным «как ты себя чувствуешь?» и не неловким поиском темы, которая не утомит болезненного мальчика.

Если бы еще не постоянная слабость… В книгах герою на моем месте быстро нашли бы какое-нибудь «зелье здоровья». Выпил бутылочку, раны затянулись, каналы укрепились, мышцы внезапно вспомнили, как положено работать, лицо посвежело, мать перестала бояться, наставник одобрительно кивнул, набежали девчонки, признаваясь в любви.

Здесь же вместо чудесного зелья были слабые запястья, нывшие после трех жалких отжиманий от края кровати, тяжелые ноги и необходимость принимать руку Томаса на лестнице. Улучшение придет не одним ярким скачком, а сотнями маленьких нагрузок.

Меня это коробило.

Я слишком хорошо знал, как выглядит жизнь, подчиненная телесным ограничениям, и не хотел снова строить маршруты с учетом лестниц. Разница заключалась в том, что в том теле я выздороветь не мог, а это тело может стать куда сильнее, чем любой олимпийский чемпион Земли. Если я не поломаю его попытками ускорить процесс.

Кстати, за завтраком я набросал себе список неразрешенных вопросов.

Нужно было проверить сферу, которая привела Корбина к срыву. Не сейчас и не собственными руками, но понять, что именно произошло с артефактом. Если мягкая нагрузка дала такой откат, то, может, дело не во мне? Может, это какая-то диверсия?

Правда, отец не выглядит глупцом. Может, такую проверку уже провели.

Еще требовалось выяснить, есть ли у меня деньги. Не у семьи Даллосов, не у отца, готового оплачивать учителей, лекарства и лучший городской лицей, а лично у Корбина. Карманные средства (или даже счет), доля от каких-нибудь семейных вложений. В пятнадцать лет земной дворянин мог владеть чем-то на бумаге и при этом не иметь возможности купить себе книгу без подписи управляющего. Желательно разобраться во всех этих нюансах раньше, чем мне понадобится оплатить какую-нибудь вещь, о которой не нужно знать родителям.

Затем мысли вернулись к лицею. Пока я сидел дома под присмотром семьи, там шли занятия. Ученики спорили, тренировались, заключали мелкие союзы, ссорились, проигрывали, побеждали и наверняка обсуждали тех, кого нет рядом. Наверняка говорили и о моем «перенапряжении».

У Корбина были приятели. Не близкие друзья, которые пересекли бы весь город, едва узнав о его болезни, но ребята, с которыми он учился, тренировался, сидел на лекциях и обменивался замечаниями. Они знали его много лет.

И никто не прислал письма. Никто не приехал.

Даже Рейн вчера не появился.

Это оказалось неприятно. Не мне, взрослому человеку, который едва помнил лица подростков, а той части памяти, где прежний Корбин терпел, наблюдал за другими и надеялся хотя бы где-то оказаться своим.

Выходит, настоящих друзей у мальчишки не было. Жаль его.

Возможно, родители никого не пустили? Нет, они бы передали, что ко мне кто-то приходил. Возможно, в лицее объявили, что мне нужен полный покой? Возможно, приятели не знают, насколько серьезным оказался срыв… А возможно, прежний Корбин сам держал дистанцию, не навещал других и теперь получил ровно ту же пустоту, которую создавал вокруг себя.

Пока информации не хватало. Но с лицеем определенно нужно будет что-то делать.

Я доел кашу, отодвинул тарелку и обратился к отцу:

— Расскажите подробнее о тете Лиане, пожалуйста. Если она приедет после полудня и захочет увидеть меня, лучше заранее понимать, как с ней разговаривать.

Отец положил нож рядом с тарелкой.

— Лиана любит твою мать, пусть и выражает эту любовь своеобразно. Она не желает зла ни тебе, ни нашей семье. Однако если увидит, что ты излишне слаб, то обязательно использует эту информацию в разговорах, которые считает полезными.

Элина сосредоточенно намазывала хлеб маслом, хотя по выражению ее лица было понятно: она не пропускает ни слова.

— Она не использует нас, — тихо сказала Мира. — Она боится за семью и пытается заранее защитить от последствий.

Отец скептически хмыкнул, но спорить не стал. Видимо, эту тему они обсуждали уже не раз и каждый сохранил собственную версию правды.

— Мне стоит с ней встретиться? — спросил я.

— Если ты не выйдешь, она решит, что ты слишком слаб, чтобы увидеть родственницу, — ответил отец.

— А если я выйду и буду выглядеть неважно?

— Тогда она решит, что ты слишком слаб, но мы по какой-то причине захотели показать тебя.

— А если я встречусь с ней ненадолго, поговорю спокойно и уйду раньше, чем устану?

Отец чуть пожал плечом.

— Вопрос в том, сумеешь ли ты сделать это.

Элина не выдержала:

— Я же говорила, что она увозит больше, чем привозит!

Мира устало вздохнула.

Я обдумал варианты. Если остаться в комнате, Лиана не увидит меня и сделает из этого соответствующие выводы.

— Тогда лучше устроить короткую встречу не в моей комнате, — сказал я. — Можно здесь или в малой гостиной. Я посижу с вами, поздороваюсь, отвечу на несколько вопросов и уйду до того, как устану. Так ей не придется додумывать, что меня прячут, и она не увидит меня лежащим в постели.

Отец посмотрел на меня с выражением, которое я не смог разобрать сразу. Там были раздражение и, возможно, неохотное признание разумности сказанного.

— Ты уже решаешь, как наша семья должна принимать родственников? — спросил он жестким тоном.

Мира вмешалась мгновенно:

— Эдвин, он только предлагает прекрасный вариант, который позволит ему не переутомиться.

— Мира, мы сидим в одной комнате, и я прекрасно слышу, что именно он предлагает. Я не утверждаю, что его слова лишены смысла, но также вижу мальчика, который вчера едва держался на ногах, а сегодня уже распределяет, где и как ему лучше показаться.

Внутри разгоралось раздражение.

Меня снова пытались спрятать и оградить, причем теперь отец делал это не мягкими просьбами, а правом главы семьи решать, что должен видеть и говорить его сын. Каким бы хорошим управленцем он ни был, в роли родителя Эдвин раз за разом выбирал контроль. Он не замечал, что сыну нужно не только безопасное решение, но и право участвовать в выборе.

Я сдержал раздражение, помолчал десяток секунд, благо никто не торопился что-либо говорить.

— Я не пытаюсь указывать вам, как принимать гостей, — сказал я спокойным тоном. — Мы обсуждаем визит тети, которая едет в том числе из-за моего состояния. Мне лучше заранее понимать, как действовать, потому что последствия моего присутствия или отсутствия мы только что разбирали вместе.