Я будто бы шагнула в океан: живой, бушующий, исполненный энергии.
Моргнула. Открыла глаза — в темноте, испещренной полосами лилового света. Лайтстики у фанатов Кевина такие…
Это и к лучшему. Цветы жакаранды — мой фон для песни — тоже лиловые.
Я подняла микрофон. Шум толпы стихал, как молкнущее эхо.
Музыка!
Фортепиано, виолончель и скрипки. Музыка кружит, уносит с первых тактов. Как вьюга — из лиловых лепестков.
Я запела на путунхуа: нежно и вкрадчиво, как если бы рассказывала сказку на ночь. Всё ещё затемненный зал, лиловые «звезды» — самое время для сказки!
А главная составляющая — вовсе не вихрь из искусственных лепестков. Душа, вложенная в каждый звук, в каждую ноту…
Свет постепенно усиливается, ширится от моей одинокой и хрупкой фигурки. Кажется, что он исходит от меня. Я — распространяю свет.
Прозрачный, как голос горных ручьев, хрустальный перезвон колокольчиков вплетается в мелодию.
— Прекрасное далеко,
Не будь ко мне жестоко.
Пропела я на русском.
Этого не было в плане. Где-то сейчас хватается за сердце и пьет местный аналог валерьянки кто-то из организаторов концерта… Пусть. Очухаются.
А подарить людям частичку своей настоящей — русской! — души не так часто выпадает мне шанс.
— Жестоко не будь.
Тоска уходящего детства — второго, и оттого даже больше ценимого — и беззащитность перед неизвестностью грядущего.
— От чистого истока
В прекрасное далеко…
И надежда, хрупкая, и вместе с тем — безграничная. Там, за горизонтом, всех нас ждет что-то светлое.
…Не пепел ядерных взрывов, как в видении-предсказании от Мироздания или снах Кейси Ди из «Небесной сети»…
Там, где послезнание сталкивается с верой в лучшее, рождается мечта.
— Я начинаю путь.
Зал зашумел: со сцены казалось, что это дышит гигантское существо, причем я это дыхание ощущаю изнутри его организма.
Не прочувствовали? Зря рискнула? Провалилась?
Пой! Переживать будешь после выступления…
Дальше я пела на понятном (не всем, но большинству) путунхуа. К кульминации свет залил весь многотысячный зал. Разом вспыхнули все прожекторы Колизея, освещая зал золотыми и лиловыми лучами.
Конструкция потолка — та самая перевернутая пирамида — отразила свет обратно вниз. Я стояла в центре, словно в сияющем аметисте в оправе из золотых лучей.
Не пела — летела душою и звуком. Такие уж у меня крылья…
— В прекрасное далеко
Я начинаю путь.
Отзвучали последние ноты.
Допели — высоко и щемяще — виолончель и скрипки, стихли звуки фортепиано. Дольше всех не умолкали колокольчики. Их хрустальный перезвон разносил отзвуки мелодии моей души по бетонной громадине концертного зала.
Им в такт пульсировало мое сердце.
Тишина.
В этой невозможной тиши раздался всхлип. Не вороний — кто-то из зала, из первых рядов, разрыдался в голос.
А затем разразились овации.
Кажется, мой голос смог донести до них — свет надежды.
— Всем спасибо! — выкрикнула в микрофон на кантонском, повторила на мандарине, и голос все-таки дрогнул. — Всем добра.
Прижала руки с микрофоном к груди. Услышали ли зрители биение моего сердца? Оно ведь заходилось, как сумасшедшее.
Кто-то что-то кричал по-кантонски. Возгласы накладывались друг на друга, смешивались в неразборчивую «кашу» голосов. Вроде бы, кто-то проорал на мандарине, что любит меня.
— Мэй-Мэй! — всё ж таки договорились, что скандировать дружно, зрители. — Повтор! Повтор! Повтор!
— Я маленькая девочка, и у меня нет такой выносливости, как у старших коллег, — с улыбкой ответила в микрофон. — Спасибо всем вам! Обещаю выйти к вам позже!
…А ещё организаторы, как выйдут из полуобморока из-за моего русского выкрутаса, выскажут этой вороне за сбитый график.
Я тут так-то не одна. И вообще — приглашенная гостья.
— Ещё! — не сдавался зал — Повтор!
Порывисто кивнула.
Душа у людей развернулась! Обратно не сворачивается, не лезет в привычное, отведенное для нее пространство.
Подняла руку, призывая к тишине. Волшебство: все разом смолкли.
Без оркестра, а капелла запела, наполняя огромную чашу-пирамиду словами припева. На великом могучем.
Если строить мосты, то не ограничиваясь материком и Гонконгом. А сразу прокладывать тропинку к родным мне-прошлой березкам и осинкам. Драгоценными воспоминаниями я переплела нить мелодии. Любовью к моим-новым родителям украсила звуки.
Детство: топленое молоко, земляники целая горсть, рукавички, связанные бабушкой, солнечные зайчики и огромный-преогромный мир, который только и ждет — твоих шагов.
Слова прозвучали насыщенней, ярче. Пусть их никто и не понял — на слух, зато уловили — от сердца к сердцу — идущее от меня тепло.
— Спасибо! — поклонилась я. — Я к вам вернусь!
Пообещала, чтобы отпустили.
Затем, уже в сужающемся коридоре вне сцены, эта ворона упала в объятия Мэйхуа. Ноги не держали, они стали ватными, казалось, по самую шею.
— Я так тобой горжусь, моя девочка! — пылко зашептала моя хорошая. — А-Ли, почему ты плачешь? Ты ведь прекрасно справилась.
— Это от счастья, — всхлипнула я. — Люблю тебя, мама. И папу! Давай ему позвоним? Прямо сейчас?
Бате я экстренно признавалась посредством мобильной связи в высоких дочерних чувствах под недоумевающими взглядами стаффа. Подоспели: проверить оборудование, поправить макияж (было бы что поправлять, я его весь вытерла о мамину блузку). А тут такой эмоциональный фонтан.
И к нему не пробиться. Стража из верной Чу, суровой Шу, да ещё и мать моя чуткая — последней линией обороны.
— Вам нужно подождать.
Нет, я не хочу становиться певицей. Слишком много эмоций на одну маленькую меня!
Но на сегодня концерт не закончен. Второй выход — «Споем» с видеорядом из «Небесной сети».
Совершенно другие переживания. Нужно быстро-быстро перенастроиться.
Это будет долгий вечер.
Гонконг, ты его запомнишь! Обещаю.
Глава 17
Реветь в три ручья незадолго до второго выхода на сцену было непредусмотрительно. Веки опухли, в глазках появилась краснота…
Концертная фея пуховки (организаторы предоставили весь необходимый стафф), творя свою магию, морщилась и хмурилась, что делало её лицо кислым, как зеленая китайская слива.
Ферментированная и засахаренная. Сахар в её случае — это приклеенная улыбка. Пробовали одновременно улыбаться и хмуриться? Не пробуйте, а то тоже станете похожи на ферментированную сливу (их употребляют для похудения и очищения организма).
Если «уме» (плод зеленой сливы) съесть свеженьким, с веточки, вам обеспечен спазм лица. Настолько он кислый.
Китайцы не могут не есть то, что полезно, только потому, что оно невкусное! Из «уме» делают маринованные кислые и даже соленые сливы, варят сиропы (тоже кислые), и делают мэйцзю. Настойку-сливянку. Вкус последней мне неизвестен, только название знаю.
Отчего кисла гримерша? Я ей своими эмоциональными слезками подножку подставила.
Не все огрехи реально исправить за короткий срок. Если её «товар» выйдет к публике с припухлостями, это не останется незамеченным. Основной удар примет «объект» оштукатуривания, то бишь, эта ворона.
В локации, где за прыщик хейтят сильнее, чем за жестокое обращение (и не только с животными), любое отклонение «визуала» осуждаемо.
Недостаточно белая кожа, недостаточно ровная кожа, недостаточно матовая кожа… Несоответствие цифровому образу!
