Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

– Я люблю тебя, – сказала я сквозь рыдания. Эти слова вырвались сами, как последний аргумент, как последняя попытка достучаться. – Я люблю тебя, Кайл. И если ты сделаешь это… Господи, тогда ты убьешь и эту любовь во мне. Потому что ей не к кому будет возвращаться. Ей не на кого будет опереться. Я не смогу, понимаешь? Я не смогу потерять тебя и жить дальше. Не заставляй меня пытаться.

Доктор Дормер замер. Его рука дрогнула на моей щеке. В его глазах, таких ясных и твердых секунду назад, что-то надломилось и проглянула вся его собственная, немыслимая боль  от того, что единственный выход, который он нашел, причинял мне такие страдания.

– Лина… – его голос сорвался. Кайл не знал, что сказать.

И тогда я поднялась на цыпочки, обвила руками его шею, притянула к себе и поцеловала.

Это была атака – отчаянная, яростная, полная слез и соли. Я вложила в этот поцелуй все, что чувствовала: и страх, и боль и эту всепоглощающую безумную любовь, которая росла во мне все эти недели. Я целовала Кайла так, будто хотела передать ему через прикосновение губ всю силу жизни, которую он собирался отвергнуть.

Он замер на мгновение, ошеломленный. Потом обнял и прижал меня к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание, и откликнулся на поцелуй.

Сейчас он был полным той самой, невысказанной боли и страсти, которые Кайл так тщательно скрывал. Это был поцелуй прощания и причащения одновременно. Поцелуй человека, который впервые за долгие годы позволил себе почувствовать что-то для себя, зная, что, возможно, чувствует это в последний раз.

И мы стояли так, посреди моей больничной комнаты, в луче тусклого газа, и мир сузился до точки соприкосновения губ, до биения двух сердец, одно из которых предлагало себя в жертву за другое.

Кайл оторвался первым. Его дыхание было прерывистым, глаза блестели влагой, которую он яростно сгонял. Кайл прижал лоб к моему, и его голос, когда он заговорил, был хриплым от сдерживаемых эмоций:

– Это именно то, что я не могу потерять. И именно поэтому я должен это сделать. Чтобы все это у тебя осталось. Чтобы ты могла чувствовать это с кем-то другим. Когда-нибудь.

– Никогда, – прошептала я, прижимаясь к нему. – Никогда не будет никого другого. Выбирай.

Он отстранился. Его лицо снова стало маской врача, но теперь эта маска была изломана, и сквозь трещины сочилась агония.

– Я уже выбрал, – сказал доктор Дормер глухо. – Еще когда увидел тебя на том операционном столе, с червем в горле. Я выбрал тебя. И сейчас я делаю этот выбор окончательным.

Он развернулся и быстрыми шагами вышел в коридор. Я бросилась за ним.

– Кайл! Нет! Выслушай меня!

Он не оборачивался –  шел по коридору к своему кабинету, а я бежала следом, хватая Кайла за руку, но он отстранялся, не глядя.

Доктор Дормер распахнул дверь своего кабинета, вошел и резко дернул за шнур звонка для сестры. Через мгновение в дальнем конце коридора появилась медсестра с непроницаемым лицом.

– Сестра, – голос Кайла звучал металлически четко, без тени колебаний. – Нужно подготовить операционную номер один к процедуре тонкой энергетической экстракции. Полный комплект инструментов для нейросимпатэктомии и кардио-энергетического шунтирования. И найдите в архивах все, что у нас есть по “Тихому Собранию” и контактам с ними. Немедленно.

Медсестра, ничуть не удивившись, кивнула и удалилась выполнять приказ. Кайл наконец обернулся ко мне. Его лицо было бесстрастным, но в глазах плясали черные демоны отчаяния.

– Нет! – закричала я изо всех сил, и мой крик эхом разнесся по каменным коридорам больницы Святой Варвары. – Я не позволю! Ты не имеешь права! Кайл, пожалуйста!

Но он уже смотрел сквозь меня, уставившись в какую-то точку в будущем, где не было ни его, ни его чувств, но была я – здоровая, свободная, и, как он думал, счастливая.

– Это уже решено, Лина, – произнес Кайл, и это были самые страшные слова, которые я когда-либо слышала. – Тебе нужно будет ассистировать. Ты единственная, кто сможет провести меня к нужным точкам, чтобы я ничего не повредил лишнего.

И он повернулся, чтобы идти готовиться к операции над самим собой. Операции, в которой я должна была ассистировать и убить того, кого я любила.

Я осталась стоять посреди коридора, и мир вокруг превратился в беспорядочное мелькание пятен. Единственное, что я могла сделать, что вырвалось из пересохшего горла, был раздирающий душу крик, в котором выплеснулось все: мольба, протест, отчаяние и непоколебимая яростная любовь.

– Нет!

Кайл не откликнулся. Он был еще рядом, но уже бесконечно далеко.

Глава 21

Мой крик остался висеть в воздухе, безответный и бесполезный. Доктор Дормер не обернулся. Он просто продолжал идти, отдавая приказания тем же ровным, не терпящим возражений тоном, каким руководил сложнейшими операциями.

Для него это и была операция. Самая важная в его жизни.

Я бросилась за ним, слепо, не думая, хватая его за рукав, за спину, пытаясь встать у него на пути.

– Не делай этого! Я не позволю! Ты не можешь так с нами поступить! Кайл, пожалуйста! – я кричала, рыдала, била его кулаками по спине и груди, но он был словно высечен из гранита. Потом Кайл развернулся, ловко перехватил мои запястья одной рукой, и его пальцы сомкнулись с непривычной пугающей силой.

– Сестра! – позвал он, и из ближайшей двери вышли двое санитаров. Не тех новых и вежливых, а старых, грубоватых, с лицами, привыкшими к сопротивлению пациентов. – Помогите мисс Рэвенкрофт добраться до предоперационной. И дайте ей успокоительное немедленно.

– Нет! Не смейте! – я вырывалась, но чужие руки, твердые и беспощадные, схватили меня под локти. Я билась, как загнанный зверь, но Кайл уже доставал из кармана халата небольшой шприц. В его глазах не было ни злости, ни сожаления, только ледяная нечеловеческая решимость.

Он выбрал путь и теперь собирался идти по нему до самого конца.

– Прости, Лина, – прошептал доктор Дормер, и его голос прозвучал как последний удар грома – гроза уходит, и мир погружается в спокойную тишину. – Это ксенодифелин. Он не усыпит,  лишь отключит твою волю к сопротивлению. Ты все будешь видеть и понимать, но не сможешь помешать. Тебе это понадобится для ассистирования.

Игла вонзилась в шею. Сначала было больно и обидно. Потом потом мир не померк, но сделался четким, как никогда прежде. Я видела каждую морщинку на лице Кайла, каждую пылинку в воздухе, слышала каждый отзвук наших шагов по коридору. Но мои собственные мышцы перестали слушаться. Я перестала вырываться –  просто ковыляла между санитарами, ведомая, как кукла на веревочках.

Внутри же бушевала настоящая буря. Я кричала, умоляла, проклинала – но только в своей голове. Губы не слушались, слова не вылетали

Меня привели в операционную. Здесь все уже было готово – яркий  безжалостный свет, стол, инструменты, похожие на те, что использовались для Отраженца и принца, но больше и намного сложнее. В центре операционной расположился странный аппарат, похожий на гибрид огромного кардиографа и алхимического атанора. От него тянулись провода с серебряными наконечниками и хрустальными линзами.

Кайл вошел следом – он уже успел снять рубашку. Он подошел ко мне и усадил на высокий стул у изголовья второго стола – того, на который предстояло лечь ему.

– Зафиксируйте, – сказал он санитарам. Мягкие, но неразрывные ремни обхватили мои запястья и лодыжки, пристегнули к стулу. Я не в силах была пошевелиться – могла только смотреть.

Кайл встретился со мной взглядом. Его глаза были глубокими  темными колодцами. В них я читала все: и боль, и любовь, и страшную, железную волю. Он видел мои немые слезы и тот ужас, который сейчас переполнял душу. И Кайл наклонился, так близко, что его губы почти коснулись моего уха.

– Высшая любовь, Лина, – прошептал он так тихо, что услышала, кажется, только я, – это отдать жизнь за другого. Запомни это, пожалуйста, и прости меня.