Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

Значит, будем пережидать.

Не успела ночь окончательно накрыть мир черным непроглядным покрывалом, а путники уже приметили средь сильном поредевшего леса мрачное в сумерках заснеженное поле.

Прямо за ним, на другом конце, к темному небу тянулись сизые дымки.

Там жили люди!

Лишь чудом дозорные на воротах не угостили их сулицей или стрелой.

А коль стрельнули бы, то были б в своем праве. Оно и понятно — почти к ночи дело, когда уже давно все засовы заперты, а обереги наговорены, вдруг приносит кого-то прямиком под стены урочища. И это посреди зимы лютой, когда не каждый купец с обозом да при охране решится даже в соседний острог поехать, а тут пешком! Да и кто — то ли житель лесной дикий, то ли отшельник, что люда честного годами не видал, из одежды и не разобрать, что висит. Тряпье какое-то, да и то такое, что даже свиньям в хлев не все кинуть захочется. Коль не походка б резвая и голос звонкий, то точно бы за мертвяка принять можно.

И сулицей туда.

Ан нет, свезло.

Вовремя Отер стал вопить от радости да, сам того не ведая, спасся от гибели. И ведь поначалу дядька пытался вразумить юношу, убалтывал обождать до утра в ближайшем перелеске, а там уж двинуть к селению. Да только куда там. Почуявший всем нутром близкое тепло очагов, аромат каши и, главное, людское, обжитое, парень как разума лишился. Только отмахивался от увещеваний дядьки и как завороженный топал вперед.

Бирюку даже показалось, что, объявись на пути Отера какое из древних чудищ, встань между ним и вожделенным урочищем, то развалил бы молодец ту гадину от башки до пупа и даже глаз бы не отвел от ворот заветных. А потому дядьке оставалось лишь плюнуть и тащиться следом.

— Люди добрые! — с улыбкой теперь голосил юноша, запрокинув голову к темной махине бревенчатых массивных ворот, ощетинившихся на него десятком кольев. — Гой еси, люди-и-и! Впустите бедных путников на постой!

Наверху, под скатами дозорной крыши, повисла тишина, но слышно было то бряцанье кольчуги, то какая-то возня, то скрип тугой тетивы.

Парень ждал и радостно скалился невидимым стражникам и, кажется, не совсем понимая, в какой опасности находится.

— Может ты и бедный путник, — на воротах, видимо, что-то порешили, и оттуда раздался приглушенный басовитый голос. — А может и приспешник черных сил, злой человек, что подослан к нам дабы чинить пакости.

Говоривший не спрашивал, а будто размышлял лениво, вел беседу сам с собой. Так примериваются в раздумьях, уже наложив стрелу, куда бы сподручнее ее пустить.

— Да я, да как же… — задохнулся от удивления и досады молодец, запоздало понимая, что увещевания дядьки были не столь глупы.

— Сам посуди, — продолжали сверху, не обращая внимания на возмущение парня. — Являешься невесть откуда, из лесу, зимой. И просишь впустить тебя за частокол, внутрь, где наши семьи, скот, круг пращуров. А потом р-раз, и колодцы потравишь аль еще чего…

Парень совсем было растерялся. Только глотал ртом морозный воздух и искал глазами поддержку у дядьки, но тут на воротах раздался другой голос. Властный, спокойный.

Голос, привыкший повелевать.

— Перестань стращать мальчишку, Иврек. Не видишь, на нем лица нет. Мир вокруг жесток, но это не значит, что и мы должны быть такими же. Коль путнику нужна помощь, то сначала обогреем. А там уж и расспросим, в тесном кругу, кто таков да откуда. — Говоривший добавил чуть насмешки и спросил у невидимого Иврека: — Или ты думаешь, что мы всей ратью управу не найдем на пришлого?

— Н-нет, мудрый Цтибор, — дозорный явно замялся и бормотал сбивчиво, — кругом ты прав.

— Вот и славно. Отоприте ворота, — спокойно велел властный голос и добавил приглушенно, словно обращался куда-то вглубь, — верно, что за мной послал, а то сам понимаешь, эти вояки…

Где-то внутри, за бревнами, раздался скрежет, грохот, и вскоре массивные ворота медленно, словно не желая впускать чужаков, стали расходиться в стороны. На своем пути они оставляли глубокие борозды, собирая по бокам целые сугробы свежего еще снега.

До конца открывать не стали, чай не князь приехал и не обоз. Так, на три локтя, не больше. Но того и было достаточно Отеру, дабы не мешкая протиснуться внутрь.

Чтобы почти сразу оказаться в окружении доброго десятка хмурых крепких мужчин. Оружных и доспешных. Множество суровых глаз, поблескивавших из прорезей глубоких шлемов, недобро глядели на юношу. Но тут из-за спин ратников выступил плечистый мужчина в богатом камзоле и накинутой поверх шкуре до самой земли.

— Добро пожаловать в Вересы, — весело сказал он, и Отер тут же понял, кому принадлежал властный голос там, наверху, на дозорной площадке.

Мужчина быстро развернулся и пошел прочь, жестом указав парню следовать за ним. Ратники нехотя расступились, и Отромунд в сопровождении притихшего и настороженного дядьки двинулся вперед.

Они шли темными улочками, едва освещенными сторожевыми столбами, и с каждым движением Отер чувствовал навалившуюся усталость. Тело юноши, последние недели только и знавшее, что превозмогание и борьбу то с непогодой, то с нежитью, почуяв близкий отдых, сдало. Руки и ноги будто налились оловом, стали пудовыми, и молодцу все труднее удавалось заставлять себя шагать. В голове шумело, а глаза слипались так, что он готов был прямо здесь рухнуть в ближайший навал снега и уснуть. Лишь силой воли да шиканьем дядьки парень толкал себя вперед, стараясь не отстать от идущей перед ним темной фигуры провожатого.

Отер почти не запомнил дороги. Да и трудно было разглядеть хоть что-то в неверном отблеске чадящих плошек, покачивающихся на стылом ветру и противно поскрипывающих цепями. Обрывками перед глазами всплывали темные настилы улиц, широкий двор, богатый терем и сени, залитые таким мягким, таким забытым домашним светом, что…

Мысли становились похожи на кисель.

Оказавшись в тепле, юноша окончательно раскис и стек по ближайшей бревенчатой стене на скамью. Уже проваливаясь в забытье, он увидел перед собой встревоженное лицо Цтибора и доносящийся сквозь пелену его голос:

— Э-э, братец, как тебя разморило-то. Видать, немало на долю выпало. Да, с тебя такого и не дознаться ничего. Спи уж, утро вечера мудренее.

И стоял в темном углу у самого порога нахмуренный дядька, глядел куда-то в ночь и даже не думал прикрыть дверь.

«Напустит холода ж!» — подумал юноша и провалился во мрак.

Упал в тяжелый сон.

Утро встретило Отера привычным шумом возни, какая всегда творится в любом доме. Дела и каждодневные заботы создавали тот непременный гул, состоящий из шорохов, голосов, бряцанья утварью или шелеста платьев, в общем, всего того сонма звуков, которые делают жилище живым.

Спросонья парень чуть не решил, что он у себя, в родном купеческом тереме в Опашь-остроге, что вот сейчас выбежит орава братьев да сестер, пронесутся дикими гусями, снесут все на своем пути. Выглянет из светлицы матушка, покачает головой в притворной строгости, опять, мол, заспался, бездельник. И раздастся из глубины палат приглушенный голос тяти, уже давно занятого решением торговых вопросов, может, вызнает причину задержки сплава лесов вниз по реке или же сетует на выросшие цены для пушнины, ведь было б за что — это не мех, а смех один, чумные белки…

Но почти сразу Отер вернулся в реальность и, разом поднявшись, сел. Был он там, где его и оставили — в сенях на лавке, разве что прикрытый теплой шкурой (уж не с Цтиборова ли плеча?). Оно и верно, где ж ему быть. Не тащить же такую орясину через весь дом. Да и одежды на нем были такого вида, что на месте хозяев он бы тоже нипочем не впустил бродягу дальше порога.

Кстати о бродягах.

Юноша стал озираться в поисках своего спутника, однако ж дядьки нигде видно не было. Впрочем, это было нормально, нелюдимый бирюк небось и встал чуть свет, и уже где-то укрылся. Водилось за бородатым молчуном такое, не любил он среди люда шумного быть.