Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

Артём посмотрел на неё. Снег садился на её рыжие, выбившиеся из пучка волосы и не таял, будто она была частью этого искажённого пейзажа. Лицо было бледным от холода и усталости, но глаза горели холодным, аналитическим, почти хищным огнём. В этот момент она была не циничной журналисткой, ищущей скандал, и не надменной скептичке. Она была... коллегой. Союзником в разгадке смертельно опасной головоломки. И это осознание было странным, новым и, как ни парадоксально, обнадёживающим.

— И как он это делает, технически? — спросил Артём. Вопрос был обращён столько же к ней, сколько к самому себе, к своим знаниям, к учебникам по прикладной онтологии, которые он когда-то заучивал наизусть. — У него нет легального доступа к ядру «МЕЧТАтеля». Нет аккаунта в системе, нет инженерного кристалла, нет мандата на внесение изменений в эфирные протоколы. Он — нелегал. Его инструменты должны быть... кустарными.

— А зачем ему доступ к твоей игрушке? — Вера отступила от колодца, повернулась к нему лицом. Снег хрустел под её ботинками. — Слушай. У тебя есть молоток, чтобы забивать гвозди. А если нужно разбить окно, ты ищешь другой, специальный «оконный» молоток? Нет. Ты берёшь первый попавшийся камень с земли. Он не взламывает твою систему, Каменев. Он... создаёт параллельную. Рядом. Грязную, примитивную, кривую, но работающую на той же самой базовой частоте. На частоте человеческого «хочу». — Она ткнула пальцем в собственный висок. — Морфий чует. Он говорит, что здесь, в воздухе, пахнет не взломом, не хакерской атакой. Пахнет... подменой. Фальсификацией. Как если бы в чистую, отлаженную водопроводную сеть города кто-то врезал шланг, ведущий прямо из грязной, промышленной реки. Вода идёт. Но она отравлена.

Артём задумался, пропуская её слова через фильтр своей инженерной логики. Теория была безумной, антисистемной, но она укладывалась в логику Левина, которую они начали понимать. Он не технарь в институтском смысле. Не хакер. Он — фанатик, визионер, проповедник. Для него магия — не точная инженерия, а воля, эмоция, чистый импульс. И если официальная, бюрократическая система требует сложных манипуляций, расчётов, разрешений для изменения реальности, он найдёт способ давить на неё грубой, неотфильтрованной силой, нахрапом, создавая помехи такой мощности, что система либо падёт, либо будет вынуждена отключиться, дискредитировав себя. «Тихий час» был именно таким отключением. Идеальным результатом для Левина.

Планшет в его руках завибрировал, издав короткий, специфический для служебных сообщений звук. Пришло новое уведомление, но уже не от общей системы ИИЖ, а от личного, зашифрованного приложения, связанного с прямым каналом Стаса. Сообщение было коротким, без эмоций, как выстрел: «Возвращайтесь. «Тихий час» утверждён руководством. Приказ подписан. Начало подготовки к отключению — 18:00 сегодня. Время отключения Колодца — 23:30. У вас есть меньше суток на то, чтобы найти и представить реальную альтернативу. Если можете.»

Артём молча показал экран Вере. Она наклонилась, прочла, и её лицо исказила сложная гримаса, в которой было и отвращение к глупости начальства, и злорадство «я же говорила», и что-то похожее на свинцовую решимость. Решимость человека, который понимает, что надеяться больше не на кого.

— Ну что, ходячий регламент? — она выдохнула, и густое облако пара от её дыхания смешалось с морозной дымкой и странным сладковатым запахом аномалий. — Будешь готовить красивый отчёт об успешном выполнении приказа о полевой оценке? Или у тебя в этих самых кипах регламентов и инструкций есть тайный, засекреченный пункт «действия сотрудника в случае, если начальство ведёт себя как стадо паникующих идиотов»?

У Артёма не было такого пункта. Было только чувство ледяной, всесокрушающей тяжести на душе, как будто на него надели бетонный плащ. И было чёткое, кристальное, почти болезненное понимание: они проигрывают. Левин одним своим тестовым, «шумовым» запуском вынудил всю громоздкую, неповоротливую махину ИИЖ перейти к панической, самоубийственной обороне. И эта оборона, этот «Тихий час», играла Левину прямо на руку, была частью его сценария. Они собирались сами выключить свет в тот момент, когда он планировал зажечь свой, адский фейерверк.

— Нет, — тихо, но очень чётко сказал он. Слово вырвалось само, прежде чем он успел его обдумать. — Такого пункта нет.

— Тогда что есть? — спросила Вера. В её глазах, прищуренных от снега и напряжения, читался тот же вопрос, что клокотал, шипел и требовал выхода у него внутри. — Что есть у тебя, Артём Каменев, инженер третьего разряда, кроме верности инструкциям, которые сейчас ведут к провалу?

Артём судорожно сглотнул. Морозный воздух обжёг горло, как спирт. Он зажмурился на секунду, отсекая хаос площади, крики детей, мигание гирлянд. Внутри, в темноте за веками, пронеслись строки регламентов, статьи устава, схемы подключения, графики резонансов... И среди этого — тёплый металл трамвайного жетона в кармане. И голос Деда Михаила: «Напомнить льду, что он тёплый».

— Есть, — начал он, заставив себя говорить медленно, выстраивая фразы как кирпичики стены, — протокол действий в нештатной ситуации, созданной внешним враждебным агентом с целью дискредитации или выведения из строя системы. Глава 14, раздел «Г». — Он открыл глаза. — Первый этап — идентификация агента и его методов воздействия. Второй — анализ эксплуатируемых уязвимостей системы. Третий — разработка и применение контрмер, направленных не на сокрытие уязвимостей, а на их устранение или использование против самого агента.

Он замолчал, переводя дух. Его голос звучал казённо, глупо, как зачитанная по бумажке речь, но эти слова были каркасом, скелетом, на который можно было нарастить плоть настоящего плана. Вера смотрела на него, не моргая, будто пытаясь прочесть между строк.

— Мы прошли первый этап, — продолжал он, уже увереннее. — Агент — Кирилл Левин. Его метод — прямое, грубое, широкополосное воздействие на Эфир Намерений через канал Колодца, создание «шума» для маскировки и подготовки основной атаки. Второй этап... уязвимость, которую он использует, — в самой основе нашей работы. Мы фильтруем, ограничиваем, адаптируем желания, чтобы они не вредили тому, кто загадал, и окружающим. Он использует сам факт этой фильтрации, этой «заботы», против нас. Он показывает — смотрите, без ваших фильтров желания сбываются «ярче», «полнее», «честнее». Даже если это ведёт к хаосу, к уродливым материализациям, к нарушению приватности. Люди видят ледяной замок и не думают, что он может рухнуть. Они думают: «Вот это да! Чудо! Сбылось!» Он играет на нашей ответственности, превращая её в слабость.

— То есть наша главная уязвимость — это наша совесть, — резюмировала Вера. Её губы тронула кривая, безрадостная усмешка. — Поэтично. И чертовски иронично.

— Контрмеры... — Артём снова зажмурился, пытаясь выцепить мысль из хаоса паники, усталости и леденящего ветра. — Мы не можем просто заблокировать его сигнал. Его «шум» уже здесь, в Эфире, он уже смешался с нормальным фоном. Надо... надо его не заглушить, а пересилить. Дать свой, более сильный, более чёткий, более... фундаментальный сигнал. Такой, который заставит сам Эфир резонировать с нами, а не с ним. Создать не подавление, а приоритет.

— Желание против желания? — Вера подняла бровь, её скепсис вернулся. — Ты предлагаешь устроить магическую дуэль на площади? Броситься к колодцу и начать орать в него «Хочу, чтобы всё было хорошо!»? Думаешь, это сработает?

— Нет, — Артём открыл глаза. И в них, за стёклами заиндевевших очков, появился странный, не свойственный ему обычно огонёк. Не вдохновения, нет. Огонёк азарта расчётливого игрока, который увидел в безнадёжной, проигранной партии один-единственный, очень сложный, но возможный ход. Огонёк того, кто превратил катастрофу в головоломку. — Одно желание, даже самое сильное, самое искреннее, он перекроет своим бесконечным потоком мусора. Надо... надо использовать сам принцип его атаки против него. Он создаёт хаотичный шум из миллионов мелких, чужих, неотфильтрованных «хочу». А мы... мы можем создать не шум. Мы можем создать гимн.