Там, где крадут сердца - Имз Андреа

Застегнув ботинки, я натянула через голову новое платье и стянула новый плащ у ключиц. Часы я сунула в карман. Надо следить за временем. За голенище и в карманы сунула пару кухонных ножей. Я, дочь мясника, сама была мясником, хотя меня никто так не называл. Под конец я ощупала лежавшее в кармане юбки иссохшее маленькое сердце.

— Фосс, ты же вернешься? — спросил Корнелий, вертевшийся у меня под ногами.

Я фыркнула:

— Куда я денусь.

— Хорошо. — Корнелий показался мне совсем котенком, и я сказала:

— Не волнуйся. Я же говорила — я тебя здесь не брошу.

Больше я об этом не думала, потому что боялась, что Дом учует мои мысли и начнет чинить препятствия или же боль снова обрушится на меня раньше, чем истечет час передышки.

Приведя себя в приличный вид, я ощупью выбралась из своей комнаты и направилась к входной двери. Дом, видимо захваченный врасплох, всего лишь немного вздрогнул, и я обнаружила, что мои пальцы лежат на дверной ручке, потом — что я пересекаю внутренний двор и наконец открываю большую дверь, ведущую во Внешний Мир.

— Я вернусь, — пообещала я в никуда, словно уверяя Дом, как Корнелия.

Когда я переступила порог тяжелой черной двери, Дом как будто вздохнул. Я ощутила порыв воздуха, будто изнутри что-то попыталось втянуть меня назад, и все стихло.

***

Торопливо шагая, я добралась до таверны без приключений. Время от времени я совала руку в карман, чтобы удостовериться, что сердечко никуда не делось. Я была готова предъявить его Бэзилу сразу, как только он открыл на мой стук, но мужчина схватил меня за руку и потянул через порог, после чего захлопнул и запер за мной дверь.

Зацепленные, которых я видела на прошлом собрании, теперь тесно обступили что-то лежащее на полу и не обернулись при моем появлении. Ну и повезло мне — наверняка совершают какой-нибудь зловещий ритуал, в котором и мне предстоит принять участие.

И тут меня накрыл страх: на полу лежало тело. Я попятилась и уперлась в дверь, которую Бэзил только что за мной закрыл.

— Откройте, — сказала я. — Выпустите меня. Не знаю, что здесь происходит, но я не хочу в этом участвовать.

— Подожди. — Бэзил попытался положить ладонь мне на руку, но я стряхнула его пальцы. — Это Джол. Плесень расползается.

Который из них Джол? Зацепленные перепутались у меня в голове. Бэзил направился к толпе. Я последовала за ним.

Зацепленные теснились вокруг молодого человека — да, теперь я его вспомнила; сейчас он корчился на полу, хватая ртом воздух. Какая-то женщина положила его голову себе на колени и вытирала лицо парня тряпкой, которую каждые несколько секунд опускала в воду — ведро стояло рядом с ней.

Джол был без рубашки. Его торс, почти вогнутый, пожирала та же гниль, что разъедала грудь Нэта. Под левым ребром — там, где должно было помещаться сердце, — гниль тошнотворно зелено-серого цвета переходила в яркую сочную зелень.

И запах здесь стоял, как от свежего компоста, — не то чтобы отвратительный, но странный в этих каменных стенах, где ничего не росло и не должно было разлагаться.

Смотреть на Джола не хотелось, но я как будто не могла оторвать от него взгляд. Пока я смотрела, он снова начал извиваться.

— Ш-ш, милый, — сказала женщина, баюкавшая его голову, словно Джол — малыш, которому приснился страшный сон. Она даже отвела волосы ему со лба. Рука стала мокрой от его пота.

При виде ее материнской заботы я почувствовала ком в горле. Па старался изо всех сил, но было что-то в том, как мама трогает пылающий жаром лоб ребенка, что заставляло меня жалеть, что я не знала матери.

— Надо послать за врачом, — сказала я.

— Врач ничем не поможет, — ответил Бэзил.

Никто не смотрел мне в глаза. Мы стояли или сидели — на табуретках, на корточках — и наблюдали, как трясется и корчится Джол. Зеленая плесень захватила горло и тянулась ему в рот. Джол закашлялся, и что-то брызнуло на каменные плиты. Все отшатнулись — за исключением женщины, державшей Джола. На полу ярко зеленела мокрота.

— Теперь уже недолго, — сказал Бэзил.

— Как вы можете стоять и смотреть? — закричала я. — Сделайте хоть что-нибудь!

Меня чуть не трясло, так мне хотелось вмешаться.

— Мы пытались, — сказал Бэзил. — С другими. На этой стадии уже ничто не поможет.

Он с отсутствующим видом потер собственную грудь под расшитым жилетом и кашлянул. Я машинально приложила руку к груди. Почему мне не хватает воздуха? От волнения или оттого, что у меня под ребрами что-то разлагается?

— Теперь осталось только ждать, — произнес Бэзил.

Никто не шевелился, пока Джол боролся со смертью, — никто, кроме той женщины: она снова и снова смачивала и выжимала тряпку, прикладывала ее к потному лбу Джола. Вода наверняка уже стала теплой и грязной от нечистого пота, но женщина не оставляла своих усилий.

Как жаль, что это дело поручили не мне, — я смогла бы занять руки и голову; но приходилось просто смотреть, как пузырится зеленая гниль при каждом затрудненном вдохе; грудь поднималась и опадала все медленнее, и наконец я уже не могла разобрать, что это за слабые движения — легкие ли едва раздуваются или это шевелится, захватывая жизненное пространство, плесень.

Я переводила взгляд с одного лица на другое; Зацепленные замерли, они отважно не отводили глаз, почти не мигали, словно наблюдая, как умирает Джол, воздавали ему последние почести.

Наконец — не знаю, сколько прошло времени, — его грудь замерла. Я в первый раз видела смерть — человеческую смерть — так близко, но сразу поняла, что жизнь покинула Джола.

Рассмотреть, как отлетает жизнь, было нельзя, но тело, лежавшее на плитах, непостижимым, но самым определенным образом превратилось из «кого-то» во «что-то». Джол умер.

Бэзил опустился на колени и проверил пульс; руку Джола он постарался вытянуть подальше от тела.

— Скончался, — подтвердил он и коротко кивнул.

Женщина, которая смачивала лоб Джола, так и сидела с тряпкой в руках, не бросив ее в ведро, и с тряпки на пол настойчиво капала грязная вода.

— Надо прибраться, — распорядился Бэзил.

Глядевшие на тело Зацепленные ожили, словно это представление разворачивалось уже много раз.

— Что вы с ним сделаете? — спросила я, не сводя глаз с тела Джола. Плесень все еще слегка пузырилась.

— Сожжем, — буднично ответил Бэзил.

На моем лице, наверное, выразилось потрясение, потому что он прибавил:

— Мы не уверены, что гниение не распространится. Я в этом сомневаюсь, потому что до сих пор гниль оставалась только на тех, кого сорвали. Но рисковать не стоит.

— А если его увидит кто-нибудь еще, — прибавил другой мужчина — он помогал заворачивать труп в мешковину, — могут начаться расспросы. Может, и до врача дойдут.

— Но это же хорошо? — Я очень удивилась. — Вам необходимо поговорить с врачом. Черт его знает, вдруг врач поможет? Не спросите — не узнаете!

— Она не знает, — сказал Бэзил тому, другому.

— Чего я не знаю? — огрызнулась я.

— Врачи, может, и помогут, — сказал другой мужчина. — Вероятность маленькая, но есть. Найдется у них какое-нибудь средство.

— Вот именно. Об этом я и говорю, — подхватила я.

— А может, и не помогут. Может, они пойдут к волшебным делателям за магическим снадобьем от странной болезни, от которой человек гниет, словно яблоко. И тогда волшебные делатели начнут искать нас.

— Они и так знают, что вы собираетесь здесь, — заметила я. — Ведь так?

Стараясь не смотреть мне в глаза, второй мужчина заботливо завернул тело Джола, проявив особую тщательность с головой и ногами, словно подтыкал ребенку одеяло перед сном. Вскоре труп уже походил на безобидный сверток, какие приносят с базара.

— Не все ли нам равно? — обратилась я к Бэзилу. — А так у нас все же будет надежда на излечение. Мы хоть попытаемся не умереть, как он.

— Мы стараемся не привлекать к себе внимания волшебных делателей.

— Но они знают, что вы в городе! Вы сами говорили, что последовали сюда за ними. Джол рассказывал, как он неделями спал на крыльце у волшебницы!