Алексей зажмурился на секунду.
Голос матери в таком месте, в такой ночи, после аукциона, после Федота, после отца, после всего — был почти невыносим.
И потому удерживал.
— Настоящий предатель не тот, кто продаёт проход или ставит печать, — продолжал голос. — Настоящий предатель — тот, кто сверху разрешает сильным считать твой дом инфраструктурой. Найди не только руку. Найди разрешение. И если когда-нибудь дом заговорит с тобой огнём, помни: пепел любит справедливость слишком быстро. Не позволяй ему выбирать за тебя.
Кристалл в руке Алексея погас.
В прачечной стало так тихо, что было слышно, как по старой трубе идёт вода.
Артур отвернулся первым.
Вера сидела очень прямо, сжатыми пальцами вцепившись в край ящика, будто боялась, что если отпустит, то скажет что-нибудь не то или не удержит его, если он встанет слишком резко.
Алексей смотрел на потухшее ядро и чувствовал, как внутри него одновременно живут две вещи.
Желание убить.
И невозможность сделать это так просто после услышанного.
Мать и отец говорили с ним из пепла не о прощении.
О выборе.
И это было куда тяжелее.
За дверью прачечной что-то глухо стукнуло.
Один раз.
Потом второй.
Не погоня.
Сигнал.
Артур поднял голову.
— Это не они.
— Откуда знаете?
— Потому что если бы шли по нашу шкуру, уже ломали бы дверь.
Стук повторился короткой рваной дробью.
Вера подошла ближе и заглянула в маленькое смотровое окно.
Потом обернулась.
— Клим.
Он вошёл без лишних слов.
В длинном тёмном пальто, со снегом на плечах, с револьвером под полой и с лицом таким, что всё сразу стало ясно: никакая интрига этой ночью уже не будет существовать отдельно от открытого насилия.
— Дом штурмуют, — сказал Клим.
Вера побледнела.
Артур выругался.
Алексей встал.
— Кто?
— Не местные оборванцы. Хорошо собранные люди. Две группы уже положили у северной ограды и у старой караулки. Ещё одна лезет с востока. Контуры по периметру бьют с перебоями. Похоже, заранее знали, где старое слабое место.
— Марфа? — спросил Алексей.
— Жива. Заперла западный блок и сейчас так матерится, что, по-моему, дом держится partly на этом. Гринёв внизу с бумагами. Старик-отец Федота с ружьём. И ещё пятеро деревенских, которые пока не решили, бояться тебя или твоих врагов больше.
Клим перевёл взгляд на футляр в руке Алексея.
— Я так понимаю, ты тоже времени зря не терял.
— Не терял.
— Хорошо. Потому что время кончилось.
Алексей посмотрел на Веру.
На Артура.
На кристалл с голосом матери.
На ключ.
На ночь, которая из интриги окончательно становилась войной.
— Как далеко они зашли? — спросил он.
— Пока пробуют дом на зуб. Но это не запугивание, — ответил Клим. — Это уже штурм.
Вера сказала:
— Если они идут так открыто, значит, или уверены, что успеют закончить до рассвета, или им уже всё равно, кто увидит.
— Второе, — сказал Алексей. — После аукциона они не могут ждать.
Артур поднял брови.
— Только не говорите, что я сейчас поеду с вами.
Клим посмотрел на него впервые.
— Поедешь.
— Почему это?
— Потому что ты уже влез. А теперь либо делаешь вид, что у тебя есть честь, либо очень быстро учишься бегать от двух семей и Академии сразу.
Артур помолчал.
Потом кивнул.
— Это, возможно, худший способ завести друзей.
— Мы тебе не друзья, — сухо сказала Вера.
— Спасибо, Ланская. Вы поразительно умеете подбадривать в кризис.
Они вылетели из Академии через северный служебный выезд, который, как выяснилось, Клим уже успел использовать не раз за последние годы. Артур гнал моторную каретку так, будто наконец нашёл предмет, который может любить больше чужих скандалов. Вера держала на коленях портфель и футляр с документами, а Алексей сидел рядом с Климом, сжимая в кармане ключ и чувствуя, как дар поднимается всё выше по позвоночнику.
Не в истерике.
Собранно.
Дом звал.
Не словами.
Пеплом.
Когда показались деревья усадебного парка, небо над домом уже было рвано оранжевым.
Не пожар ещё.
Свет боя.
Контуры по периметру вспыхивали и гасли, как лихорадочное сердце. Где-то у северной ограды трещали выстрелы. В саду коротко взвыла женщина — и тут же смолкла. У западного крыла блеснул синий дуэльный разряд. Одна из башенок дала искру и погасла.
— К восточному ходу! — рявкнул Клим.
Каретка влетела на боковую дорожку, снося сугробы. Едва они выскочили, как по камню у колеса ударила пуля. Следом вторая. Клим ответил мгновенно. Не в воздух. Коротко, точно. Где-то в кустах охнул человек.
— В дом! — крикнула Марфа Егоровна с балкона второго этажа. В одной руке у неё был старый карабин, в другой — лампа. — Или я вас сейчас сама застрелю за медлительность!
Алексей почти улыбнулся.
Почти.
Они вбежали через боковую дверь в восточный холл. Внутри пахло гарью, мокрой шерстью, кровью и старым деревом, которое слишком давно ждало именно этой ночи. На полу уже лежал один мёртвый нападавший — не деревенский, не случайный. Хорошее снаряжение. Тонкий клинок. Мягкая броня. Профессионал.
С лестницы слетел Егорка-пастух из деревенских, теперь с перевязанной головой и глазами, расширенными так, будто за один час он прожил себе всю взрослую жизнь.
— Запад держим, — выпалил он. — Северный флигель им почти открыли, но Кузьма с Федотовым батей забили дверь изнутри! В саду ещё трое!
Федотов батя.
Жив.
С ружьём.
Алексей почувствовал, как что-то болезненно и почти благодарно сжимается в груди.
Марфа Егоровна спустилась на пролет ниже.
— Они бьют по окнам и по старым слабым местам, — сказала она. — Знают план слишком хорошо. Не весь, но достаточно. Ещё немного — и проломят северный коридор.
— Подвал? — спросил Алексей.
— Пока держится. Но если полезут туда, я взорву к чертям полдома раньше, чем отдам.
— Не придётся.
Он снял перчатку.
Клим мгновенно понял.
— Только не красиво, — сказал он.
— Только необходимо.
Они вышли в северный коридор вместе.
Там уже шёл настоящий бой.
Не киношная свалка, а грязная, тесная, страшная работа на короткой дистанции. Один из деревенских лежал у стены, зажимая руку. Старик-отец Федота перезаряжал ружьё с таким лицом, будто весь мир уже задолжал ему слишком много. У дальней двери двое нападавших рубили внешнюю створку короткими зарядами, пытаясь выбить старый замок через контурный стык.
Алексей увидел сухую пыль на стенах.
Старый пожар в этом крыле. Копоть в швах. Зола в дереве под лаком.
Дом помнил огонь.
Дар поднялся легко.
Слишком легко.
Он шагнул к стене и приложил ладонь к потемневшему дереву.
— Назад! — рявкнул Клим своим.
В этот раз Алексей не бросал силу как удар.
Он потянул её через дом.
Через остатки старой копоти, через пепел в трещинах, через выгоревшую память северного крыла.
И дом ответил.
Не пламенем.
Пеплом.
Из швов, из старых карнизов, из потемневших досок под потолком серой волной поднялась сухая пыль и ударила к двери, где ломились нападавшие. Не убила. Но ослепила, забила горло, влезла под маски и в глаза. Один заорал, хватаясь за лицо. Второй отшатнулся — и в этот момент старик-отец Федота выстрелил ему почти в упор.
Клим добил третьего в дверном проёме так быстро, будто устал ждать разрешения.
— Ещё! — крикнула Марфа откуда-то сверху.
Но Алексей уже чувствовал: если сейчас дать «ещё», граница между необходимым и сладким порвётся.
Дар просил не удержания.
Просил продолжения.
Он отступил на шаг.
Клим это заметил.
Молча толкнул ему в плечо револьверной рукоятью — не ударом, а напоминанием, что у тела есть форма, а у боли — вес.
— Дыши, — сказал он.
Алексей выдохнул.
