В его глазах больше не было чужой власти.
Только боль.
И свет.
— Нет, — сказал он. — Она делает нас настоящими.
Он снова положил обе руки на клавиши.
Наталья поняла, что сейчас произойдёт то, что она не сможет остановить.
Она бросилась к нему, но Луис мягко удержал её взглядом.
— Посмотри на меня, — сказал он. — Не на тень. Не на конец. На меня.
Она смотрела.
Сквозь слёзы, сквозь ужас, сквозь сердце, которое уже разбивалось.
— Ты была самым прекрасным, что случилось со мной, — сказал Луис. — Если где-то во мне была музыка, она проснулась потому, что ты её услышала.
— Луис…
— И если я исчезну…
— Нет.
— Если исчезну, не верь, что любовь исчезла вместе со мной.
Он сыграл первый аккорд.
Не холодный.
Не правильный.
Живой.
Рояль ответил всем телом. Розово-бирюзовый свет поднялся от клавиш, прошёл по крышке, по полу, по стенам. Линии повиновения начали ломаться. Одна за другой. Как лёд под весенней водой.
Жители в зале вскрикнули.
Из их тел стали выходить тёмные, тонкие, дымные нити. Они вырывались из груди, из глаз, из рук, из затылка — не кровью, не плотью, а чужим холодом, который слишком долго притворялся мыслью.
Люди падали на колени, хватались друг за друга, плакали, дышали, будто впервые за много часов.
— Что это было?
— Где я?
— Солнце…
— Луис…
Но музыка уже разливалась дальше.
Волны любви.
Они вышли из рояля, из голоса Натальи, из последней свободы Луиса. Они прошли через зал, через башню, через улицы, через старые кварталы, через дома, где люди сидели в страхе, через площади, где толпы стояли в ожидании приказа.
И всюду происходило одно и то же.
Тёмные нити выходили из людей.
Чужие голоса исчезали из их мыслей.
Пустые глаза наполнялись ужасом, потом болью, потом памятью.
Кто-то кричал имя ребёнка.
Кто-то бросался обнимать мать.
Кто-то падал на мокрую брусчатку и плакал от стыда за то, что почти перестал быть собой.
Жюльен стоял в центре зала и смотрел, как из его собственной груди выходит последняя чёрная нить.
Она извивалась, пытаясь вернуться, но свет коснулся её — и она рассыпалась.
Жюльен закрыл глаза.
— Свободен, — прошептал он.
Лис стоял рядом с роялем, и в его глазах отражались волны света.
— Да, Луис, — сказал он тихо. — Вот теперь ты играешь.
Тень за спиной Луиса начала разваливаться.
Она не кричала. Не просила. Не боролась так, как борются живые. Она просто теряла форму, потому что её власть держалась на пустоте, а пустота больше не была пустой.
— Это не конец, — произнесла она, исчезая.
Луис не ответил.
Он играл.
Волны любви поднимались всё выше.
И тогда крепость начала исчезать.
Сначала дрогнули внутренние стены. Потом башни. Потом сияющие арки. Камень стал прозрачным, как воспоминание. Розово-бирюзовые линии не погасли — они мягко уходили вниз, в землю, будто возвращались туда, откуда когда-то поднялись.
Вердеград освобождался.
Но вместе с освобождением терял свою чудесную броню.
Люди выбегали на улицы и видели, как высокие стены крепости растворяются в утреннем воздухе. Там, где ещё ночью стояли башни, снова появлялись обычные крыши. Там, где были арки и бастионы, возвращались знакомые улицы, дома, остановки, мокрый асфальт, фонари, вывески, дворы.
Вердеград становился прежним.
Не сказочной крепостью.
Не коронованным городом.
Просто городом.
Живым.
Раненым.
Освобождённым.
Наталья не смотрела на стены.
Она смотрела только на Луиса.
Свет уже проходил через него.
— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…
Луис улыбнулся ей.
Так нежно, как в самый первый вечер.
— Наталья.
Она схватила его за руку.
Рука была тёплой.
Ещё тёплой.
— Останься.
— Я люблю тебя.
— Останься!
— Я люблю тебя больше, чем смог сказать.
— Тогда скажи ещё. Скажи завтра. Скажи утром. Скажи, когда мы будем пить чай. Скажи, когда я буду злиться на тебя. Скажи, когда ты снова сядешь за рояль. Только останься.
Он плакал и улыбался одновременно.
— Моё Солнце…
— Не называй меня так сейчас, если ты уходишь.
— Я не ухожу от тебя.
— Уходишь.
— Нет, — сказал он тихо. — Я ухожу в тебя.
Она замерла.
— Что?
— Туда, где ты сможешь меня услышать, когда станет совсем темно.
Свет стал ярче.
Рояль под руками Луиса начал растворяться вместе с крепостью. Чёрное дерево превращалось в розово-бирюзовые искры. Клавиши исчезали одна за другой, но последняя мелодия продолжала звучать.
Наталья обняла его изо всех сил.
— Я не хочу такую память. Я хочу тебя.
— Я знаю.
— Это несправедливо.
— Знаю.
— Я тебя люблю.
— Я слышу.
— Я буду любить тебя всегда.
— Тогда я не исчезну полностью.
Она хотела ответить, но свет ударил мягкой, огромной волной.
Не больно.
Тепло.
И страшно.
Луис стал легче в её руках.
Слишком легким.
Она закричала его имя.
— Луис!
Последнее, что она почувствовала, — его ладонь на своей щеке.
Последнее, что услышала, — его голос:
— Спасибо, что стала моей музыкой.
А потом его не стало.
Свет опустился.
Волны любви прошли через зал последним дыханием и исчезли.
Рояля больше не было.
Крепости больше не было.
В центре зала, который уже переставал быть залом и возвращался в обычное помещение старого городского здания, Наталья стояла на коленях.
Одна.
Нет.
Не совсем одна.
Лис подошёл к ней, но не сказал ничего.
Жюльен стоял рядом, белый как мел.
Люди плакали вокруг. Кто-то звал родных. Кто-то спрашивал, что произошло. Кто-то не понимал, почему башни исчезли. Кто-то смотрел на Наталью и не решался подойти.
Наталья не слышала их.
Она смотрела туда, где только что был Луис.
Там лежала маленькая тетрадь.
Старая, тёмная, с потрёпанными углами. Та самая, которую он носил с собой в дороге. Та, в которой рисовал, когда думал, что никто не видит.
Наталья дрожащими руками взяла её.
Открыла.
На первой странице был рисунок.
Она.
Не как Солнце. Не как символ. Не как спасительница города.
Просто Наталья.
Сидит у окна. Улыбается. Волосы заплетены в косу. На лице то самое выражение, которое Луис видел в ней, когда она сама себя не видела.
На следующей странице — их мост у станции Облачко.
Потом её дом.
Потом рояль.
Потом лис, нарисованный с такой насмешливой важностью, что даже сейчас он выглядел почти обиженным.
Потом Виктор у автобуса.
Потом Вердеград до крепости.
Потом Вердеград после пробуждения.
Потом несколько незаконченных эскизов: Наталья смеётся, Наталья сердится, Наталья смотрит вдаль, Наталья спит, положив голову на плечо Луиса.
А на последней странице была надпись:
«Подарю ей, когда всё закончится».
Наталья прижала тетрадь к груди.
И заплакала так, будто вся крепость, исчезнувшая из мира, теперь рухнула внутри неё.
— Он хотел подарить мне это… — прошептала она. — Он хотел…
Голос оборвался.
Лис осторожно сел рядом.
Его хвост коснулся её руки.
— Он подарил.
Наталья качнула головой.
— Нет. Он должен был сам. Понимаешь? Сам. С улыбкой. Сказать что-нибудь смешное. Смущённо отвести глаза. А я бы сказала, что он снова заставил меня плакать. И он бы обнял меня.
Она прижала тетрадь ещё сильнее.
— А теперь у меня только бумага.
Лис долго молчал.
Потом сказал:
— Не только бумага.
Она посмотрела на него сквозь слёзы.
— Не надо.
— Наталья…
— Не надо утешать меня сейчас.
Лис опустил голову.
— Хорошо.
Жюльен подошёл ближе, но остановился на расстоянии.
— Наталья…
