Водяной 5 (СИ) - Паули Константин

Я настроился на очередной «прогон». На те самые минуты, когда ты ничего не решаешь, а просто позволяешь нести себя вперёд, сливаясь «с потоком», как учила Василиса.

Ситуация намекала на спокойствие, однако — в другом конце вагона что-то изменилось.

Я заметил это краем глаза — движения, слишком резкие для обычной толкотни. В сравнительно статичном вагоне, среди людей, их сумок, шарфов и капюшонов выделялись четверо.

Они были яркими. Кричаще-яркими. Кислотно-зелёные куртки, розовые шарфы, неоново-жёлтые шнурки. На вид — молодёжь лет восемнадцати, с лицами, которые ещё не научились ничего скрывать, и с той особенной наглостью, которая приходит к молодым существам, когда они сбиваются в стаю.

Эти четверо окружили мужика как стая гиен раненого буйвола.

Мужчина-жертва был пьян. Это читалось в том, как он стоял, как держал равновесие, как пытался сфокусировать взгляд. Лицо красное, опухшее, одежда мятая. Состояние, когда человек уже не контролирует ни себя, ни ситуацию вокруг.

— Ты пьянь, — сказал один из подростков, нарочито громко и с явным удовольствием.

— Бухарь, — подхватил второй. — Шваль. Синяк.

Мужик попытался отойти, но его толкнули. Он качнулся, схватился за поручень, но подножка — быстрая, ловкая, отработанная — сбила его с ног. Он рухнул на пол вагона, и звук удара был глухим, тяжёлым.

Подростки засмеялись. Громко, открыто, резко, неприятно для слуха. Один из них держал на вытянутой руке телефон, — снимал всё на видео, наклоняясь ближе, ловя реакцию жертвы.

— Если бы мы были возле Мойки, ты бы пошёл купаться и случайно утонул, — сказал третий, и в голосе его были нотки превосходства. — Калдырь.

Мужик поднялся, что-то бормоча бессвязное, пытаясь отойти к двери. Но они не пускали. Снова толчок, снова смех.

Я смотрел на других пассажиров. Женщина с сумками отвернулась к окну, хотя за окном была только тьма тоннеля. Мужчина, который дремал, вдруг сделал вид, что погрузился в сон ещё глубже. Парень в наушниках уткнулся в телефон, делая вид, что ничего не происходит. И так сделали все — делали вид, что не видят, не слышат, не участвуют. Отходили подальше, отворачивались.

Ничего не происходит. Мы не видим. Мы не слышим. Это не наше дело.

Василиса рядом со мной не отворачивалась, она смотрела внимательно, и я бы сказал — с полицейским профессионализмом. Я заметил, как её пальцы сделали короткое, почти незаметное движение — пасс, который никто бы не различил в полутьме вагона. Её глаза были прищурены, и я вдруг понял, что она не просто наблюдает — она ещё и колдует.

— Эти четверо — шуликуны, — шепнула она так тихо, что услышал только я. — Водная мелкая нечисть.

Я поморщился. Мы все — двоедушники — не любили и почти не использовали слово «нечисть». Звучало оно неприятно и колюче, отдавая церковным ладаном и навевая мысли об осиновых кольях.

Нечисть означает, что мы буквально грязные, грязь этого мира и часть нашей природы — это нечто плохое, скверное.

Мы не знали точно, но фанатикам это слово наверняка нравилось, ведь оно превращало их из маньяков-убийц в «моющее средство».

По этой и ряду других причин мы такое слово обычно избегали и не произносили.

Однако применительно к шуликунам… да, пожалуй, спорить не буду. Эти — истинные мрази. Одно их существование — оскорбление для стихии Воды. Шуликуны не те, с кем можно договориться. Они — стая, которая набрасывается скопом и в своём безумном экстазе способна даже убить. И сейчас эта стая уже нашла себе жертву.

Василиса вытащила телефон. Не выставляя экран напоказ, она сделала несколько снимков, аккуратно ловя в кадр каждого из четверых, чтобы потом их можно было опознать.

Свет в вагоне опять мигнул, но на этот раз провал затянулся. Лампы полностью потухли. Вагон погрузился в полумрак, рассеиваемый лишь косым светом из соседних вагонов — лучи ложились резкими полосами на пол и тусклыми бликами на напряжённые лица.

В полутьме я увидел, как один из подростков — тот, что с телефоном — сунул руку в карман пьяного мужика. Кошелёк. Пара движений, и бумажник перекочевал в широкий рукав кислотно-жёлтой куртки.

Василиса это тоже сняла, но уже на видео.

Вновь смех. Толчок. Мужик снова упал.

Я посмотрел на Василису. Она коротко кивнула, пряча телефон, и я поднялся с места.

Свет так и не включился, и это играло мне на руку. В темноте действовать куда проще. Ещё пару минут назад я растворялся в стуке колёс, наслаждаясь покоем. Я был водой — тихой, гладкой, терпеливой. Но эти мелкие твари умудрились взбаламутить дно. Штиль закончился. Эти выродки исчерпали мой лимит терпимости.

Я шагнул. Вплотную к ближайшему. Удар без предупреждения — в спину, справа, под рёбра.

Без замаха. Коротко.

Утырок выдохнул со свистом. Его повело вперёд, колени подогнулись. Я смотрел, как он оседает, и отмечал про себя: удар пришёлся точно в почку.

Жалко? Нет.

Внутри — пустота. И эта пустота меня устраивает.

Я беру второго за ворот куртки. Другую руку — на горло. Сжимаю. Резко.

Трахея продавливается под пальцами. Доступ к кислороду перекрыт.

Он хрипит. Насмешка сползает с лица, как маска. Глаза лезут из орбит. Сейчас он похож на рыбу, выброшенную на берег за секунду до того, как перестать биться.

Превосходства больше нет в его взгляде. Только страх.

Телефон. Тот самый — им снимал третий.

Он всё ещё снимает.

Я резко вырываю аппарат из его рук. Пальцы у Шуликуна явно крепче, чем у обычного человека. Но слабее моих.

Он ещё не понял, что делать. Не понял, кто я.

А я уже быстрым движением опираюсь серединой тонкого корпуса о поручень вагона. Наваливаюсь всем весом.

Телефон складывается пополам, как книжка.

Пластик хрустнул на сгибе. Экран превратился в сетку надломленного стекла.

Я бросил обломки на пол.

Вагон катился, народ всё так же делал вид, что ничего не замечает, чему немало способствовала полутьма.

— Кошелёк ему отдали, — сказал я негромко, но грозно.

Тот самый, у кого я вырвал мобильник, шагнул вперёд. В тусклом, скошенном свете соседнего вагона его лицо исказилось. Губы поползли вверх, обнажая длинные, нечеловеческие клыки. Дешёвый трюк. Он скалился, всерьёз рассчитывая напугать меня этой клыкастой улыбкой.

— О, приятель, не так давно меня пытался сожрать монстр-обнимака, оплетай. Вот у него были зубы так зубы. И он не нападал толпой на пьяного, он был достойным противником, не то, что ты, мелкий паскудник.

— Ты чё, бессмертный, чё ли? — процедил клыкастый. Он старался казаться борзым, но выговору мешали выставленные напоказ зубы. Было очевидно, что его поведение — лишь жалкая показуха. На самом деле вся эта шайка уже до одури чувствовала страх.

Я не торопился отвечать. Просто позволил своей стихии проявиться в глазах.

В полутьме вагона мои зрачки исчезли, и косой бледный свет заиграл в радужках, делая их сплошными, ярко-голубыми. Цвета ледникового озера. Цвета безжалостной ледяной воды, которая может заморозить насмерть или утопить.

— Ещё и какой, — сказал я. — И если вы не отдадите мужику кошелёк и не свалите, то мы сможем проверить, насколько смертны вы.

В отсветах ламп соседнего вагона было заметно, как до них, наконец, дошло, что на них «наехал» не просто человек, а сильный двоедушник, которого не получится обмануть, запугать или применить свою магию. И не факт, что можно победить в сравнительно честном (если так можно выразиться при соотношении четверо к одному) бою.

Стая, которая только что была уверена в своей силе и безнаказанности, вдруг поняла, что ошиблась и сама находится под угрозой.

Они отшатнулись, единым движением попятились прочь, подальше от меня. Кошелёк шлёпнулся на пол, и типки отступили к дверям. В этот момент свет в вагоне зажёгся — яркий, ровный, возвращающий миру его обычные очертания.