Бесприютные - Кингсолвер Барбара

В общем, придется ей сбросить свою бомбу на всех сразу за столом. Все они люди взрослые и имеют право разделить ее тревогу по поводу дома, который грозит рухнуть им на головы. Старик Ник со своим кислородным баллоном и оголтелым презрением к «государству всеобщего благосостояния» будет особенно уязвим в перспективе бездомности. А вот Тиг, вероятно, разожжет костер и станет плясать во дворе, наблюдая, как кирпичи сыплются на землю. Уилла безуспешно пыталась понять этические принципы дочери, но крушение любой устоявшейся конструкции всегда казалось их неотъемлемой частью.

Прогноз Уиллы на вечер испарился без следа, когда она кипятила воду для спагетти. Яно, поцеловав ее, исчез в спальне, как и предполагалось. Но вскоре вернулся в кухню с потрясенным видом и телефоном в руке. Уилла давно хотела поговорить с ним об этой его привычке отвечать на ее звонки и текстовые сообщения, но сейчас момент был явно неподходящим – телефон, казалось, жег ему руку.

– Что? Это Зик? – спросила она, отпрянув.

Муж кивнул с непроницаемым выражением лица.

– Он пострадал? Господи, Яно! Что?

Яно положил телефон на кухонную стойку, и Уилла подняла его дрожащей рукой.

– Алло!

– Мама, это я.

– Господи, Зик, с тобой все в порядке? А с ребенком?

Зик плакал. Задыхался. Он был в таком отчаянии, какое никак не вязалось с ее рассудительным, уравновешенным сыном. Уилла ждала, не замечая, что не дышит.

– С ребенком все хорошо, – наконец выдавил он. – Это Хелин.

– Какое-то осложнение после кесарева сечения? Такое случается, милый. Ее забирают обратно в больницу?

Яно смотрел на нее скорбно, качая головой. Его лицо по контрасту с темной, аккуратно подстриженной бородкой казалось пугающе бледным, и застывшее на нем выражение сбивало с толку. Уилла повернулась к нему спиной, вслушиваясь в молчание сына, собиравшегося с духом.

– Мама, Хелин мертва. Она умерла.

– Боже! Как?

Молчание длилось так долго, что она подумала: уж не счел ли он грубостью с ее стороны подобный вопрос? Ее мысли бились, как пойманная птица.

– Она наглоталась таблеток, – произнес он. – Убила себя.

– У вас в доступном месте валяются таблетки? Когда в доме ребенок?!

– Он еще не дотягивается ни до какого места, доступного или недоступного, мама.

Упрек отрезвил Уиллу, вернув ее на твердую почву.

– Ты звонил в девять один один?

– Разумеется.

– Извини, я просто… Я в шоке. Когда это случилось?

– Сейчас который час? Я вернулся домой примерно без четверти шесть. Она еще здесь.

– Кто?

– Хелин, мама. Она умерла в спальне. У нее во рту трубка. Дыхательная. Они пытались реанимировать ее, хотя, как я понимаю, это было безнадежно. Сказали, что им надо уезжать, а трубка должна оставаться, пока коронер не выдаст заключение. Меня это возмущает, она растягивает ей лицо, оно потеряло форму и выглядит так, будто ей больно. Понимаю, что глупо сейчас об этом беспокоиться.

– Значит, «скорая» приезжала. Они еще там? Что сейчас происходит?

– Они уехали. У них очередной вызов. Срочный. Сейчас явится коронер, потом машина из морга, чтобы увезти тело. «Скорая» дала мне номер телефона.

– Ты там в квартире один?

– Я с Алдусом.

Господи, вспомнила она, Алдус! Всего несколько недель от роду – и тут такое!

– Я сижу на кушетке, – объяснил Зик, которому теперь, казалось, хотелось выговориться. – Он лежит рядом со мной, спит. Наверное, обессилел, так долго ожидая… Он был голодный. И испуганный. Господи Иисусе! Он ведь даже не узнает свою мать. Как это может сказаться на человеке?

– Не будем сваливать все в одну кучу. Сейчас самое главное – чтобы ты не оставался один. Как только положишь трубку, позвони кому-нибудь. Я не имею в виду коронера, я хочу, чтобы с тобой находился кто-нибудь из друзей. Боже, бедные родители Хелин. Сколько времени им понадобится, чтобы прилететь в Бостон?

Звук, вырвавшийся у него, напугал Уиллу – какой-то звериный стон. Они ведь еще и не подумали, как это будет ужасно – позвонить ее родителям.

– Хочешь, я сама с ними поговорю?

– Вы ведь даже не знакомы. Каково им будет услышать подобную новость от совершенно чужого человека?

– Хорошо, только, пожалуйста, позови кого-нибудь побыть с тобой. Тебе предстоит масса дел. Когда умерла мама, я была в таком шоке, что не могла сообразить, что нужно делать в первую очередь. У тебя есть какие-то соображения насчет… чего бы она сама хотела?

Уилла слышала, как прерывисто дышит Зик, каждый вдох захлебывался рыданием, словно не желающий заводиться двигатель.

– Мы не говорили об этом, мама, – выдавил он. – Как только возникала тема смерти, я сам прерывал ее, умолял не делать этого.

– Что ты имеешь в виду? – Уилла повернулась, но Яно уже ушел. Она добрела до двери и заглянула в гостиную. Тиг играла в нарды с Ником, чтобы он не закатил истерику в ожидании обеда. Они составляли немыслимую пару, сидя за столом друг против друга: эфемерная Тиг со своими упругими дредами – и грузный неуклюжий Ник с кислородными трубками, стискивающими его щеки в постоянной гримасе.

– Сегодня утром, казалось, с ней все было в порядке, – продолжил Зик. – Вчера Хелин возила малыша на очередной осмотр и вернулась успокоенная, врач сказал, что у него все хорошо. Он прибавляет в весе. Сегодня она собиралась вывезти его на прогулку в коляске. Мы еще пошутили, мол, не требуется ли ей руководство для пользователя, чтобы знать, как с ней управляться.

Уилла подивилась связности его речи. Люди по-разному ведут себя в критических ситуациях – ей довелось освещать достаточно много преступлений, чтобы знать это, – но их поведение чаще всего отличается в этих случаях от обычно им присущего. Этот же отчаянно несчастный, но рассудительный мужчина на другом конце связи, ее сын, был как древесный ствол, лишенный коры. Уилла увидела, что вода для пасты выкипает, и выключила конфорку.

– Ты сказал «когда возникала тема смерти», ты умолял ее не делать этого. Что ты имел в виду, Зик?

– Я даже не поцеловал ее на прощание, мама. То есть, возможно, и поцеловал, но неосознанно. Не могу даже вспомнить. Это так грустно.

– Хелин угрожала самоубийством?

– Ей не надо было прекращать пить антидепрессанты. Мне не следовало соглашаться с этим. Никто не должен был ей их запрещать.

– Не вини себя. Не тебе было решать. Это представляло опасность для ребенка. Что она раньше принимала?

– Пароксетин. Говорили, что именно от него Хелин должна отказаться. Пробовали заменить сарафемом, точно не помню. После первого триместра беременности ей оставили кое-какие препараты, но они не действовали, у нее начиналась ломка. Страх сделать что-то не так парализовал ее. На всех этих препаратах есть предупреждение в черной рамке о побочных эффектах, мама. Как она могла видеть себя в зеркале беременной и принимать подобные препараты? Черная рамка – это высшая степень опасности, вроде «курение является причиной рака».

Уилла словно ощутила тяжесть грехов Хелин, которые ей следовало простить. Постоянное нытье во время беременности, апатию.

– Мне очень жаль. Представляю, как тебе было трудно.

– Для нее это было гораздо труднее. Очевидно же.

– Я уверена, что ты не требовал, чтобы она прекратила принимать антидепрессанты.

– Наверное, я слишком многого ожидал от нее? У меня это есть, мама: если что-нибудь кажется простым для меня, я склонен считать, что это просто и для других. Может, Хелин испытывала чувство вины.

– Вероятно, она консультировалась с врачами. Зная Хелин, можно не сомневаться, что она была хорошо информирована.

– Но какой у нее был выбор? Ты не представляешь, через что ей пришлось пройти. Каждый день беременности превращался для нее в ад. Она была одержима страхом, будто что-то идет не так, что ребенок мертв или у него что-либо деформировано. Хелин знала наизусть все побочные воздействия СИОЗС [6] на исход беременности. Анэнцефалия – это когда ребенок рождается без мозга. Эмбриональная грыжа – когда кишки вываливаются сквозь отверстие в нижней части живота. Мог родиться монстр. Она просто не хотела этого.