Игра и грани - Серова Марина Сергеевна

Морозов долго и внимательно изучал меню, хотя читать там особенно нечего было, и наконец выдал:

– Капучино, пожалуйста.

Я невольно хмыкнула, женщина с книгой кашлянула, Артем нахмурился.

– Капучино нет, – невозмутимо сообщил он.

– Тогда латте, – не сдавался Морозов.

Я удивилась его невнимательности. А может, ему нравилось злить Артема? Или он привык получать желаемое любой ценой? Что бы это ни было, это не вписывалось в образ здравомыслящего бизнесмена, который начал складываться в моей голове. Хотя, возможно, я ошибалась.

Артем не раздражался, он просто констатировал:

– Молока нет. Могу предложить кофе в турке.

Морозов кивнул, расплатился картой и вернулся к столику. Когда он сел, я, извиняясь, произнесла:

– У Артема никогда не бывает молока, он…

Но Морозов тут же перевел тему, и его слова застали меня врасплох:

– Мне требуется помощь профессионального детектива. Ваша, если быть точным.

Слова Морозова повисли в воздухе, и на мгновение мне показалось, что я ослышалась. Помощь детектива? Моя помощь? После трех месяцев вынужденного простоя, после бесконечных дней, заполненных лишь мониторингом местных пабликов и выдумыванием несуществующих преступлений, это прозвучало как насмешка судьбы. Или как ответ на невысказанную мольбу. Но нет, он смотрел на меня абсолютно серьезно, его взгляд был чист и прозрачен, без тени сомнения или игры. В его глазах читалась не просто просьба, а холодная, выстраданная решимость человека, дошедшего до крайней черты и тщательно взвесившего все варианты, прежде чем обратиться к незнакомке в захудалой кофейне. Эта решимость была пугающей в своей обнаженности.

Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Она обрушилась на уши, как вакуумная подушка, поглотив все фоновые шумы – отдаленный гул города, мерное тиканье часов на стене, даже собственное дыхание. Мой внутренний циник, обычно такой болтливый и едкий, наконец-то притих, ошеломленный и обезоруженный этой прямой атакой на мою профессиональную сущность. Где-то в глубине, под толстыми слоями апатии, сарказма и разочарования, что-то дрогнуло и встрепенулось – старый, почти забытый азарт охотника, учуявшего настоящий, живой след. Это чувство было одновременно страшным и пьянящим, как первая затяжка после долгого воздержания. Оно пугало своей интенсивностью и манило обещанием цели.

Эту хрупкую, звенящую тишину разорвал резкий, почти театральный стук фарфоровой чашки о столешницу. Артем, с абсолютно непроницаемым видом статуи, поставил перед собой на стойку заказанный Морозовым кофе.

Тонкие, почти прозрачные стенки фарфора были испещрены паутинкой мелких трещинок, а по краю шла скромная синяя кайма, местами стершаяся до белесых пятен. От чашки вился тонкий, соблазнительный пар, обещая ту самую крепость, ради которой стоило терпеть весь аскетизм этого места.

Грохот посуды в этой тишине показался до неприличия громким, как выстрел в оперном театре. Морозов лишь кивнул, не глядя на бармена, поднялся и направился к стойке, его движения были немного скованными, вымученными. Я же осталась сидеть, сжимая в похолодевших пальцах свою давно пустую чашку. Она остыла, как и мой энтузиазм за последние месяцы, но теперь внутри, в самой глубине, странно заныло и засвербело сладкое и тревожное предвкушение. Призрак дела. Настоящего дела.

Вернувшись с дымящейся чашкой, Морозов сделал осторожный глоток и непроизвольно поморщился.

– Крепкий, – констатировал он, и в его голосе прозвучало не столько неодобрение, сколько уважение к этой неприкрытой, грубой силе напитка.

– На то он и кофе в турке, – пожала я плечами, чувствуя, как возвращается мой привычный защитный сарказм. – Чтобы будил мысли, а не усыплял, как те безликие миксы в сетевых кофейнях. Здесь нет кофеечка со вкусом единорога.

Он снова отпил, на сей раз с большей готовностью, словно приняв вызов.

– У вас здесь курить нельзя? – внезапно спросил он, больше глядя в окно, на темнеющую гладь Волги, чем на меня.

– В общественных местах – категорически нет, – ответила я, наслаждаясь моментом. – Закон такой, цивилизация, знаете ли. Мешает гражданам наслаждаться тонким ароматом кофе и… пластиковых стен.

– Жаль, – он тихо вздохнул, и в этом вздохе слышалась целая история усталости. – Иногда только сигарета и помогает собрать разбегающиеся мысли в кучу. Как гвоздем прибить.

– Сомнительная сборка получается, – парировала я, вращая свою пустую чашку. – Дымом проблему не затуманишь, она никуда не денется. Только одежда пропитается запахом.

– Но иногда паузу создать можно. – Его тон был спокойным, и в нем, как вода в глубине колодца, плескалась печаль. – Чтобы остыть. Чтобы не наделать глупостей сгоряча. Пауза – это тоже действие.

– Глупости, как правило, делаются и без табака, – заметила я, но уже без прежней ехидцы, признавая, пусть и про себя, его правоту.

Через пару минут мы стояли на улице, у входа в кофейню, под нависающим серым небом. Мартовский ветер с Волги стал ощутимо холоднее, он забирался под одежду и кусал за щеки, предвещая скорые, по-настоящему зимние сумерки. Морозов достал пачку, распаковал, а смятую прозрачную пленку засунул в карман и закурил с видом человека, которому эта сигарета нужна как глоток воздуха. Следом за нами, нарушая свой вечный пост за стойкой, вышел и Артем. Он не присоединился к нам, а прислонился к косяку двери, словно древний, молчаливый страж этого заведения, непоколебимый и надежный, как скала, о которую десятилетиями разбиваются все городские волнения и тревоги. Он не смотрел на нас, а просто стоял, наблюдая за улицей, и его массивное, бесстрастное присутствие почему-то действовало умиротворяюще, создавая невидимый барьер между нашим растущим напряжением и остальным миром. Артем достал из-за уха сигарету. Она была у него там всегда, словно уникальная анатомическая особенность его черепушки. За все годы, что я хожу в «Ромашку», я ни разу не видела его ушей без сигареты – в их первозданном, задуманном природой виде.

– Итак, о вашей проблеме, – наконец вернулась я к сути, почувствовав легкое нетерпение. Между его уверенным, увесистым предложением о работе и этой моей репликой проскользнула целая вечность – минут пять томительного молчания и пара бессмысленных фраз о кофе и табаке. Пора было заканчивать с прелюдиями.

Морозов сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о бетонный бордюр точным, почти автоматическим движением.

– Я не доверяю своему партнеру. Николаю Гринёву. Он курирует все строительство и логистику.

– Конкретнее, – потребовала я, настраиваясь на частоту его мыслей. – Без воды.

– Финансовые потери, которые он не может внятно объяснить, – начал он, перечисляя по пунктам, словно зачитывая обвинительный акт. – Не миллионы, но суммы накопительные, постоянные. Расхождения в отчетах по стройматериалам. Кадровые перестановки – под надуманными предлогами увольняются толковые, проверенные специалисты, а на их место приходят его личные протеже, часто с сомнительной квалификацией. Утечка коммерческой тайны – конкуренты узнают о наших ключевых решениях и закупках раньше, чем их успевают реализовать на местах. И наконец, откровенный саботаж – мои прямые распоряжения либо игнорируются, либо выполняются с точностью до наоборот, что приводит к простоям и дополнительным затратам.

Я кивнула, мысленно составляя список и связывая его в логические цепочки. Картина вырисовывалась неприятная, но пока что довольно типовая для бизнес-конфликтов.

– Мотивы? Что он хочет? Просто набить карман погуще?

– Полный контроль над бизнесом, – без колебаний ответил Морозов, и его голос стал жестче. – «Факел» – это не только футбол и будущая детская школа. Это земля, недвижимость, растущий бренд, муниципальное финансирование. Он хочет отжать проект целиком, вытеснив меня. Делает это тонко, исподтишка.

– Полиция? – спросила я, хотя уже знала ответ, но должна была услышать это из его уст.