Тени южной ночи - Устинова Татьяна Витальевна

…«Ты вся состоишь из дурацких фанаберий! – хватался за голову мужчина ее жизни и большой русский писатель Александр Шан-Гирей. – Ты ничего не можешь сделать по-людски, тебе обязательно нужно наворотить вокруг любой ерунды… историю с продолжением! Ты рубль не в состоянии из кошелька достать просто так, ты должна себе объяснить, откуда у тебя в кошельке взялся рубль, почему он олимпийский, как он к тебе попал, кто до тебя держал его в руках и как его чеканили на Монетном дворе!»

«Ну и ладно, – оправдывалась Маня, – ну и что? Ничего же нет плохого! Мне просто так интересней!»

«Прекрасно! – восклицал Алекс. – Тебе так интересней, а меня уволь, уволь! Я устал от твоих благоглупостей!»

– Я устал от твоих приставаний! – громко сказали совсем рядом, за кустами, в которых продолжал резвиться Волька. – Зачем ты сюда-то приперлась?! Сидела бы в своем Пятигорске, ты ж его обожаешь, жить без него не можешь!

Тон, каким была сказала фраза, словно бы принадлежал Алексу Шан-Гирею, и Маня вдруг вся залилась потом от страха.

Как?!

И он здесь?!

Объясняется с кем-то в сирени?!

– Вот и живи там, а от меня отвянь. Говорили мне пацаны, что после развода года два будет сплошной треш! А я не верил!

…Слава богу, голос совсем не Алекса! Да откуда тут ему взяться-то, чего ты так испугалась?!

– Толь, да я просто так прилетела, – сказал женский голос очень грустно. – Скучаю я. Столько лет…

– А я, блин, не скучаю, некогда мне скучать! У меня башка вся забита работой! Вкалываю с утра до ночи! Мне ресторан предложили взять, а как, к лешему, брать ресторан, когда я на телике жизнь живу!

– Какой ресторан? – словно бы оживилась женщина.

– Такой! «Васильки», помнишь?

– Ну конечно, помню! Так они с тех пор шефа не нашли?!

– Кого попало туда не возьмут, а кого не попало нету!

– Толя, так, может, тебе согласиться, а? Помнишь, ты мечтал! Ты же первоклассный шеф! Тем более они еще раз предлагают!

– А телик куда я дену? Рекламу? Мне ж за нее платят конские бабки, а там чего? Опять все из болота на собственной хребтине тянуть?!

– Тебе на жизнь хватит! Зато опять ресторан свой, ты же хотел!

– Ничего я не хотел! Ничего я не помню! Поговорили – и хорош, все! И не таскайся ты за мной, сколько раз повторять!

Маня, сообразив, что ее сейчас застанут за подслушиванием, потянула Вольку и неуклюже двинулась было прочь, но из кустов уже выскочил Толян Истомин и широко зашагал в сторону здания.

На Маню он не обратил никакого внимания.

Писательнице Покровской очень хотелось посмотреть на женщину – все ведь уже понятно: недавно развелись, видимо, прожили вместе всю жизнь, она никак не может смириться, «таскается» к нему, даже прилетела откуда-то, из Кисловодска, что ли!..

Но чувство приличия, даже с поправкой на писательскую бесцеремонность, не разрешило ей топтаться на линии подслушивания и подсматривания дальше, и она, не оглядываясь, поплелась в сторону толпы операторов.

Из того, что они продолжали толпиться, явствовало: чинимое оборудование до сих пор не починено.

– Марина Алексеевна! Чаю не хотите?

Роскошный Гена возле роскошного лимузина сиял роскошной улыбкой.

– А откуда у вас чай, Гена?

Гена неторопливо обошел машину и поднял крышку багажника.

– У нас с собой всегда небольшой несессер. – И он принялся возиться внутри. – Анна Иосифовна не любит чай на заправках или в кафе. Мы возим свой.

– Никаких сомнений, – пробормотала Маня себе под нос, приблизилась и заглянула.

В багажнике оказался раскинут некий чемодан, кажется, красного дерева снаружи и синего бархата изнутри. На откинутой крышке сервирован чайный прибор, серебряный термос с носиком, видимо, чтоб больше походил на чайник, лимон, крохотная сахарница со щипчиками и несколько сэндвичей, сделанных по всем правилам.

– Вот эти с лососем, – проинформировал Гена, – а вот эти с огурцом.

…Ну, Анна, ну, затейница!..

Маня с наслаждением пила чай, откусывала от сэндвича, вздыхала – жизнь улучшалась на глазах.

Народу на стоянке прибавилось, видимо, массовка, соскучившись ждать, потянулась проветриться.

Вон какая-то парочка пристроилась на лавке и строчит сообщения в телефоне – должно быть, друг с другом разговаривают посредством переписки!

Полная дама обмахивается веером – и впрямь сегодня душновато.

Сутулый и худой, как велосипед, парень, по виду студент, слоняется туда-сюда, загребает раздолбанными кроссовками пыль, слушает, что ему говорят наушники. А может, они ему не говорят, а поют!..

Пробежала девица-редакторша, Маня видела ее в студии.

– Я сама отгоню! – крикнула она в сторону крыльца, забралась в «Порше» под названием «ТОЛЯН» и покатила куда-то.

Из толпы операторов слышась возгласы и обрывки разговора – там явно «вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они»:

– Не, Стас, а как ты в Карелии снимал и в озеро полетел с обрыва?..

– Да ладно озеро, вот мы в Танзанию летали, у меня обезьяна, сука, с микрофона ветрозащиту сперла, мы потом за ней по всем пальмам…

– А марал на Алтае как на Димана попер?!

– Мужики, мужики, во Владике вообще цирк был! Там же еще разница семь часов, так мы, когда прилетели…

Маня попивала чай и улыбалась – ей нравились операторы, истории, которые они рассказывают, должно быть, в сто первый раз, и что они перебивают друг друга, тоже нравилось.

Мане всегда были симпатичны люди, которые любят свою работу!

…Вот она, Маня Поливанова, писательница Марина Покровская, страшно любит свою работу – придумывать истории и писать.

Просто сидеть за компьютером и набирать слова, одно за другим, одно за другим.

Совершенно непонятным образом потом из этих слов рождался… целый мир.

Мир получался особенным, принадлежал только Мане и был таким, каким она хотела его видеть. Нет, он мог быть и страшным, и не слишком удобным, и совсем некрасивым, зато Маня точно знала, что в любую минуту эти самые магические слова могут… изменить ее мир к лучшему!

Пойдет дождь там, где была засуха; наступит мир там, где воевали; вылечится больной, который совсем было собрался помирать; полюбит жизнь самый распоследний циник; рождественский гусь воздвигнется в середину праздничного стола; полетит в небо зеленый шар, и девушка проводит его глазами…

Именно так и будет, и все это сделают… слова с ее, Маниной, помощью. Их нужно просто выпустить на свободу, дать им место – что может быть лучше!..

…«Ты не писатель, ты графоманша и поденщица, – устало говорил Алекс, мужчина ее жизни и большой литературный талант. – Писать можно только о том, что невыносимо, понимаешь?! Невыносимо грязно, невыносимо больно! А иначе для чего?! Чтобы убить время, свое собственное и твоих так называемых читателей? Они не хотят думать, подавай им развлечения, и ты угодливо – кушать подано, все как заказывали: любовь-морковь, страсти-мордасти, цветочки-лютики, справедливость торжествует, зло повержено, неспешным пирком да за свадебку! Неужели тебе не понятно, что такие времена настали, когда лучше вообще не писать?! Или, если уж берешься, сделай милость – правду и ничего кроме правды!»

Маня соглашалась с ним во всем – конечно, правда и ничего кроме правды, но правда виделась ей именно такой, какой она ее описывала!..

…Не в лютиках дело!

Писательница Покровская искренне верила: каждый человек – что самый настоящий, что книжный – живет так, как он сам себе придумал.

И если жизнь испытывает на прочность – на изгиб и на излом, – самое главное… не сдаваться.

Стараться изо всех сил, действовать, верить, рыть носом землю – и все получится.

Старания никогда не пропадают втуне и не остаются без награды.

По крайней мере, Мане так казалось…

Вдруг у кого-то из болтавшихся возле крыльца затрещала рация и сквозь помехи, слово говорили как раз из Владивостока, донеслось:

– Стас, где вы все, команда всем службам по местам!.. Мотор минут через двадцать!