Для того чтобы приблизиться к пониманию роли дуэли в жизни русского дворянства, в его мировидении, необходимо конкретизировать и практику русской дуэли.
Если возвратиться к чрезвычайно важному для нас тексту Франка, то здесь ключевое понятие – «свобода». Причем свобода не в узко политическом смысле, а скорее свобода определять свое место в несовершенном мире, свобода радикально – смертельно – отторгать от себя пошлость враждебного мира.
Недаром мы употребили в начале выражение – «высокая дуэль».
Пространство русской дуэли было пестрым и многообразным – от вздорных пустяков, приводивших к кровавым развязкам, до поединков, в которых решались экзистенциальные проблемы высшего уровня.
Классическими примерами высокой дуэли были последние поединки Пушкина и Лермонтова, где сквозь назойливую бытовую шелуху грозно мерцал истинный их смысл – смертельная свобода противостояния мировой пошлости.
Этот экзистенциальный смысл высокой русской дуэли – наиболее сложный и загадочный аспект явления, фатально связанный с понятием свободы вне ее банального геополитического смысла.
Глубокий и строгий мыслитель, обладавший редкой способностью абстрагироваться в процессе анализа проблем от политического и общественного быта, Георгий Петрович Федотов писал:
«Никогда, ни на одно мгновение своей жизни Пушкин не может отречься ни от свободы, ни от творчества. 〈…〉 Приступая сразу к свободе, не будем сразу ограничивать ее политическими рамками. 〈…〉 „Свобода, вольность, воля“… особенно „свободный, вольный“… нет слов, которые чаще бросались бы в глаза при чтении Пушкина. 〈…〉 Осознаем ли мы вполне смысл таких строк?
Как вольность, весел их ночлег?..
Чувствуем ли мы всю странность этого образа:
…под отдаленным сводом
Гуляет вольная луна, —
издевающегося над всеми законами астрономии?» [7]
Герой «Кавказского пленника» у Пушкина, можно сказать, профессиональный дуэлянт:
Невольник чести беспощадной,
Вблизи видал он свой конец,
На поединках твердый, хладный,
Встречая гибельный свинец.
И однако же – что было главным для этого «невольника беспощадной чести» – судя по всему – бретера?
Свобода! Он одной тебя
Еще искал в пустынном мире.
«Бросок на Кавказ» пушкинского героя – погоня за «веселым призраком свободы». «Призрак свободы» – любимое выражение Пушкина.
Когда за призраком свободы
Нас Брут отчаянный водил?
Неуловимый «призрак свободы», ради которого тем не менее стоит рискнуть жизнью, – одна из главных мотиваций высокой дуэли.
Пушкин недаром представляет нам своего героя, взыскующего свободы, человеком поединка, хотя сюжет этого, на первый взгляд, вовсе не требует. Но жажда свободы и дуэльная практика были для него принципиально связаны между собой. И то, что дуэлянт, отыскивающий свободу у барьера, а затем «летящий» в поисках ее на Кавказ, оказывается в жесточайшей неволе, неволе унизительной, подавляющей личность и исключающей возможность защиты своего достоинства, – резко усиливает драматизм поэмы.
Русский дворянский авангард, чьи представители иногда выходили к барьеру, казалось бы, без сколько-нибудь серьезного мотива – мы с этим столкнемся, – пытался таким образом взломать устоявшееся самопредставление и характер своих отношений с миром, а не с тем или иным противником.
Декабрист Андрей Розен вспоминал, как великий князь Николай Павлович, узнав о дуэльной ситуации в лейб-гвардии Финляндском полку, декларировал перед строем: «Господа офицеры, займитесь службою, а не философией; я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню!» Отнюдь не будучи знатоком философии, будущий император если и не осознал, то почуял подспудную связь дуэльной практики с философическим осмыслением жизни. И был прав.
В знаменитом пятом томе «Философской энциклопедии», в статье «Экзистенциализм», в концентрированном виде дано очень важное для нас соображение Мартина Хайдеггера:
«Выбор своего Я предполагает… необходимость поставить себя перед последней возможностью своего бытия – смертью. Тем самым человек освобождается от власти сущего, то есть предметного и социального мира, и оказывается перед лицом бытия…»
Эта усеченная и извлеченная из контекста цитата, конечно же, не дает представления о всей сложности философской конструкции Хайдеггера, посвященной проблеме свободы. Свобода нерасторжимо связана с восприятием себя личностью. В несвободном мире это рождает мучительные психологические конфликты. «Свобода! Он одной тебя / Еще искал в пустынном мире». Это утверждение себя как личность через предельное приближение к последней черте – смерти, – иногда, как мы увидим, принимало в практике высокой русской дуэли весьма парадоксальные формы.
Разумеется, герои нашей книги не имели и не могли иметь представления ни об экзистенциализме как системе представлений, ни о Хайдеггере, но проблемы они решали те же, по-иному оформляя их в своем сознании.
Для теоретиков экзистенциализма свобода – «тяжкое бремя, которое должен нести человек, поскольку он личность. Он может отказаться от своей свободы, перестать быть собой, стать „как все“, но только ценой отказа от себя как личности» [8].
Когда мы думаем о дуэльной практике Пушкина, мы должны помнить эту максиму, сформулированную через столетие.
Проблема дуэли-свободы теснейшим образом связана с проблемой смерти, над которой напряженно размышляли Пушкин, Баратынский, Лермонтов. Двое из них сделали «выбор своего Я», встав на черту, с которой открывается пространство бытия.
Примеры высокой русской дуэли в книге погружены в многообразную и пеструю стихию русской дуэльной практики XVIII–XIX веков. Высокая дуэль вырастала из этой стихии, процесс ее возникновения был своего рода кристаллизацией этой стихии, и, несмотря на то что в нашем повествовании она занимает достаточно скромное место, именно она является смысловым центром повествования.
Глава III
Дуэль и власть
Я ненавижу дуэли; это – варварство; на мой взгляд, в них нет ничего рыцарского.
Николай I
Дворянское понятие о чести и бесчестии во внятном Пушкину обличии появилось в послепетровские времена. Честь времен местничества вырастала из сознания незыблемости места рода и человека в государственной структуре. Боярину или дворянину допетровских времен и в голову не приходило смывать оскорбление кровью на поединке или просто демонстрацией своей готовности убить или умереть ради чистоты репутации. В этом не было нужды. Государство регулировало отношения между подданными. И не потому, что оно было сильнее и зорче, чем после Петра. А потому, что благородные подданные больше доверяли государству и традиции и меньше связывали понятие чести со своей личностью. Если одному боярину за обиду выдавали другого головой, он считал себя удовлетворенным, хотя его заслуги в происходящем не было никакой. Все делала упорядоченность представлений о сословной ценности рода и человека, поддерживаемая царем. И потому в уложении царя Алексея Михайловича вообще не упоминалось наказание за дуэль, а провозглашалось нечто иное:
