Томский телеграфист - Бушуева Мария

– Прогнившее чиновничье! Жалкий гнус, Акакий Акакиевич, гнущий спину перед начальством!

– И что теперь? – спросил Мишка, несколько обиженный за мужа сестры: ведь Диев не выдал его, а Остриков даже это достоинством не посчитал.

– Мы с Лебедевым временно уйдём под воду: уедем из Томска. Для связи запомни: я отныне всегда и везде Гай или Гаев.

– Это в честь римского императора Гая Юлия Цезаря?

Остриков улыбнулся.

– Наверное.

– А чего сразу не Цезарь?

– Слишком бьет на слух. Шпики быстро могут вычислить.

– А Лебедев?

– Он пока не решил, раздумывает, вроде хотел назваться Правдиным, характер у него, сам видишь, какой: за дело – жизнь отдаст.

Мишка кивнул. Но мыслишка у него мелькнула совсем не героическая: жизнь, пожалуй, дороже. Уехали Гаев с Лебедевым в ту же ночь.

В дом сестры Мишка забежал на минутку: опасно было там крутиться. Увидел Диева, спящего на диване в гостиной, спросил Шурочку:

– Опять не трезв?

– Запьёшь тут, – ответила она без улыбки и прибавила, насупив брови: – Ты бы к нам пока не ходил. Не дай-то бог тебя вычислят, тогда всех…

– Пережду у тётки Лебёдки.

– Алексаша, святая душа, себя винит, а ведь всё из-за тебя, разбойника.

Мишка убежал, растворился в томских сумерках. А Шурочка, поругав приходящую кухарку за медленное приготовление ужина, взяла гитару и, перебирая струны, перебирала и свои грустные мысли. Если уволят мужа, от кухарки придётся отказаться, нечем станет платить и за четырёхкомнатную съёмную квартиру, владелица по своей скупости навстречу семье Диевых не пойдёт, в долг жить не разрешит, а ведь как славно обжились, уже пятый год пошёл, как въехали, дети здесь родились…

Диев проснулся и не сразу понял, где он: в своём семейном доме или в отцовом, давнем, потому что снился ему дом его детства, да так отчётлив был сон, точно и правда душа Диева отделилась от тела и навестила родные места. Он часто и в яви вспоминал светлые комнаты, мебель с цветочной обивкой, кое-где потемневшую от времени, отчего лёгкий салатный цвет казался покрытым пятнами темно-зелёной плесени, помнил небольшой старый сад, с особенной жалостью сердца – одну старую яблоню, мальчиком он про себя звал её Яблошкой, яблоки с этого дерева были сладкими, а с остальных – кисловатыми, помнил милую няню, вечно охающую старушку, заменившую ему рано умершую мать. Няня умерла, а яблоня засохла, когда Диев уехал в Томск, он до сих пор верил, что старушка и яблоня ушли в мир иной от тоски: няня любила его, а яблоня всегда откликалась нежным шёпотом листвы, когда он гладил её ствол… Сон закончился резко: покойный отец, сидящий в кресле, обнял Диева и произнёс голосом полковника Ромашова:

– Дознание возбуждено.

Секретно. Лит А

Уведомление о возбуждении дознания

1. Наименование дознания. По обвинению отставного Титулярного Советника Алексея Александрова Диева в преступлении, предусмотренном 252 ст. Ул. о нак.

2. Время возбуждения дознания. 16 октября 1903 года.

3. Место возбуждения и производства. Гор. Томск.

4. Кто производит дознание и кто наблюдающее за производством дознания лицо Прокурорского надзора. Отдельного корпуса жандармов полковник Ромашов и Товарищ Прокурора Томского Окружного суда Чебанов.

5. Основания возбуждения дознания. Переписка, возбуждённая Приставом IV участка гор. Тоска и найденная при обыске у Диева брошюра под названием «Неужели это так надо?» Л.Н. Толстого и две печатные прокламации возмутительного (зачёркнуто) противоправительственного содержания.

Верно: Начальник Томского губернского

Жандармского Управления

Полковник Ромашов.

№ 4162

21 октября 1903 года.

В Департамент Полиции.

Диев от ужина отказался. Тревога, возникшая после пробуждения, точно воронка, затягивала его. На поверхности сознания пульсировали какие-то алые точки, то расширяясь и превращаясь в красные кольца, то снова становясь крошечными алыми зрачками. «Пойду, поброжу», – пробормотал он и, поспешно накинув пальто, вышел в город. С утра подморозило, опавшая листва сразу утратила весёлую разноцветность и уныло чернела под ногами, угнетая душу ещё сильнее. Диев дошёл до галантерейного магазина Гадалова, хотел зайти, но вспомнил, что оставил дома портмоне, да и зачем, Шурочка сама себе всё покупает, не доверяя мужнину вкусу, а Диеву, в сущности, ничего не надо. Он грустно глянул на трехэтажное здание служб пути и тяги Сибирской железной дороги, и ему показалось, что внезапно прозвучавший гудок паровоза – прощальный.

– Поста-а-а-ранись! – услышал он знакомый голос и вздрогнул: мимо пронеслась рыжеватая лошадь извозчика Трофима, вёзшего Мишку. Промчав мимо Диева, кобыла резко встала, извозчик высадил Шурочкиного брата – и тот через минуту добежал до Диева.

– Вы должны сказать при дознании, что пакет нашли в экипаже, мол, кто-то выронил, извозчик Трофим Леонтьевич не заметил, а вы по рассеянности положили в карман сюртука. Дознание ведёт лично полковник Ромашов. – Мишка усмехнулся. – Большая честь для вас, однако.

– Однако, – повторил Диев.

– Трофим на вас зол до сих пор. Вы ему не отдали долг.

– Отдам.

– Тётка Лебедка уже попросили помочь Стефаниду Акинфиевну. Вашего дядюшки-протоиерея старший сын теперь кандидат богословия, редактирует статьи епископа Макария. Вхож к нему, и тот ему покровительствует. А Макария уважает сам губернатор.

Мишка говорил и крутил головой: не следят ли.

– С вами теперь и стоять-то опасно.

– Так и не стой.

Диев почему-то глядел не на Мишку, а на его тень. Тень точно стремилась исчезнуть, уменьшаясь прямо на глазах, казалось, она норовит отделиться от Мишки и сбежать первой. Но такого ведь быть не может, подумал Диев, это противоречит законам природы. И тут же настигло его чувство нереальности происходящего: разве могли его, честного железнодорожного служащего, обер-офицерского сына, внука священнослужителя и пусть бедной, но потомственной дворянки, подвергать обыску, как… как покрытого лишаями бродягу или уличное отребье?

– Пойду-ка поскорее домой, – произнёс он, отрываясь от созерцания мостовой. Тени уже не было. Не было рядом и Мишки. Как всегда, он ловко растворился в городском пейзаже.

Шурочка встретила Диева громкими рыданиями.

– Что, что случилось? – стягивая чёрное пальто, пробормотал он. От волнения похолодевшая ладонь застряла в рукаве, и пальто вело борьбу, словно желая остаться на Диеве навечно. – Дети не заболели?

– Дети спят, а вот я в ужасе.

Пальто наконец проиграло битву – и, водворённое на вешалку, приняло униженную обвислую форму, посерело, почему-то напомнив Диеву старую отцовскую шинель. Приглядевшись к жене, он увидел: Шурочка пьяна.

– Что будет, если тебя уволят?! Мы по миру пойдём! Какой начальник пожелает держать неблагонадёжного?

– Ты права, – сказал Диев, покорно склонив голову. – Никакой.

Управление Сибирской железной дороги

Служба движения

23 октября 1903 года

г. Томск

Господину Начальнику Томского

Губернского Жандармского Управления

Препровождаю при этом вследствие отношения от 19 сего октября за № 1185 письменный вид Отставного титулярного советника Алексея Александрова Диева, прикомандированного для занятий в столе заведующего кондукторскими бригадами, – имею честь доложить, что других документов о личности своей Диев не предъявлял в Службу движения.

О получении письменного вида покорнейше прошу почтить уведомлением.

Начальник Сл. движения Левшин.

Глава четвёртая

Склад

Июнь 1905 года. Ново-Николаевск