Мы свернули с дорожки, и за деревьями показались выстроившиеся в строгом порядке домики, тоже бело-розовые, в тон клумбам. Насколько я смогла разглядеть, архитектура у них была однотипной: длинные одноэтажные прямоугольники под плоскими крышами. Выглядело это, будто кто-то взял обычные сараи, выкрасил в конфетные тона и прилепил к ним декоративные завитушки, чтобы скрасить унылую геометрию.
Высокие окна, забранные ажурными решётками, напоминали то ли клетку для птиц, то ли витрину дорогого кондитерского магазина – смотря, с каким настроением в них всматриваться. Фасады домиков украшали лепные гирлянды и бантики, словно здания нарядили для вечного бала. Но пропорции выдавали суровую правду – это явно когда-то были казармы. Только казармы, которым велели прихорошиться и улыбаться.
Кое-где к стенам домиков лепились колонны. Тонкие, как спички, будто их добавили в последний момент, чтобы никто не заподозрил, что перед ним просто барак с претензией. Даже двери, несмотря на резные завитушки и гламурный цвет, выглядели массивно и недружелюбно, словно предупреждали: «Входи, но не рассчитывай на уют».
Между домиков тянулись те же розовые мощёные дорожки, обрамленные бело-розовыми клумбами и кустами, подстриженными с военной строгостью. Возле зданий было безлюдно и тихо. Только в одном окне мелькнул женский силуэт и тут же скрылся.
В целом, вся окружающая картина напоминала попытку скрестить монастырь, дворец для принцесс и конный манеж, а в результате получилось что-то странное и нелепое.
«Ну что же, — подумала я, цепляясь за мужское плечо, — возможно это место задумывалось как рай для юных барышень, но его явно проектировали люди, которые ненавидят и барышень, и рай».
Вскоре гламурные казармы остались позади. Мы прошли еще немного и свернули к стоявшему в стороне серому зданию, мрачному и неуютному, будто его специально построили подальше от всех этих розовых излишеств. Внутри было не лучше: тёмные стены, тусклые светильники, пол, скрипящий в такт шагов. Из одной двери выглянула женщина в странной одежде, не то балахоне ку-клус-клановца, не то монашьей рясе. Бросила на нас беглый взгляд и тут же скрылась.
— Может, я уже выздоровела? — пробормотала я, но «господин дракон» не услышал и уверенно зашагал дальше.
Пинком открыл дверь в конце коридора и зашел в комнату, полную странных запахов. Уложил меня на деревянное подобие медицинской кушетки и заботливо поправил подушечку под головой. Отошёл в сторонку и оглушительно гаркнул:
— Целитель, быстро сюда!
На его вопль откуда-то выскочил тощий мужчина со взъерошенными седыми волосами и подобием очков без дужек, висевших на кончике носа. При виде нас товарищ начал размахивать руками, словно пытался отогнать тучу мошкары, и затараторил.
— О-а-а, Аполлинария! Ну-ка, ну-ка, давай посмотрим, что с тобой?! — Схватил мою руку, пощупал пульс, затем приложил ладонь ко лбу и тут же отдёрнул, будто обжёгся. — О-о, да у неё явный упадок сил! Истощение нервной системы и опасность для магического потенциала! Возможно, даже мигрень! Два дня постельного режима, никаких нагрузок и обязательно чай с мятным эликсиром три раза в день!
— Два дня в постели?! — взвизгнула в ответ толстушка. — У неё завтра смотрины! Мэтра Трюфлешнабель даже из отпуска вернулась раньше времени, чтобы самой курировать это мероприятие! Если Аполлинария пропустит смотрины из-за ваших выдумок, целитель Громурус, вы получите письменное порицание!
— Достопочтенная Доротея Шпрехензильбер, я вам официально заявляю, что состояние пациентки не позволяет… — неожиданно напыжился суетливый лекарь.
— Я сейчас позову мэтру директора! Она разберётся, кто тут действительно болен, а кто просто наглеет! Самое большее Аполлинария проведёт здесь один день и ни минутой дольше! — взвизгнула обладательница офигенного имени Доротея Шпрехен... Чего-то там.
Здесь что, съезд обладателей самых идиотских фамилий? Интересно, у Аполлинарии какая? Вдруг я теперь Аполлинария фон Трындель-Шмыгунц? А мужчину, который меня на ручках нёс, как зовут? Пафнутий Акакиевич Бздыщ-Чмырдыков?
Словно подслушав мои мысли, роскошный блондин перевёл на меня взгляд, в котором явственно читалось что-то такое… суровое, и неприязненно приподнял темную бровь. Нет, похоже, он не Бздыщ и не Пафнутий…
А мужчина, глядя мне в глаза, негромко, но так весомо, что даже толстушка Доротея притихла, произнёс:
— Два дня постельного режима. А если мэтре Трюфлешнабель что-то не понравится – она может поговорить со мной.
Взял за локоток озадаченно таращившуюся на него женщину, потянул её к двери.
— На выход, достопочтенная! — И сам пошёл с ней. У двери на секунду приостановился, глянул так, что у меня волосы на затылке приподнялись, и пообещал:
— Мы с вами ещё увидимся… Аполлинария. — И вышел за дверь.
Пока я озадаченно обдумывала, чем были эти слова – угрозой или обещанием, к моей кушетке подскочил целитель.
Воткнул руки в бока и совершенно по-бабьи заголосил:
— Аполлинария, сколько можно…?! Я же просил тебя больше не появляться в лазарете!
8
— Не помню такого. — На голубом глазу открестилась я от претензий и приняла сидячее положение. — Головой ушиблась при столкновении с господином драконом. Память мне отбило.
— Правда?! — незнамо чему обрадовался лекарь.
— Правда… Тут помню, тут не помню. Но тебя прекрасно помню, дружочек, — соврала суровым тоном. Очень уж мне подозрительным показался этот целитель! Ишь как радуется, что Аполлинария память потеряла.
— Помнишь меня… — тут же приуныл лекарь, утвердив меня в нехороших подозрениях.
— Отличнейшим образом, — кивнула я и встала на ноги. — Где моя палата? И чай с мятным ликёром?
— Эликсиром, — поправил меня лекарь ещё печальнее, и мне показалось, что в уголках его глаз мелькнула горестная влага. Интересно, что за девица такая эта Аполлинария, что от неё взрослые дядьки слезы льют? И почему я теперь вместо неё, куда сама она девалась?
Через несколько минут я была в одноместной довольно комфортной палате, обставленной светлой деревянной мебелью. Первым делом засунула под подушку серебряную заколку, которую упорно прятала в ладони, и пошла осматривать комнату.
Кроме кровати, здесь имелся небольшой шкафчик для одежды, крошечное зеркало на стене и развёрнутое к высокому окну кресло. На полу лежал симпатичный коврик в тон покрывалу на кровати.
В зеркало я смотреться не стала, решив отложить это важное дело на потом: сначала надо прийти в себя от всего произошедшего, а потом уже переживать следующее потрясение. Так что, прошмыгнув мимо зеркальца с зажмуренными глазами, я отправилась рассматривать обстановку дальше.
За дверью в углу комнаты притаился санузел, оборудованный всем необходимым для гигиенических процедур. Правда, краны в каменной раковине были непривычной формы, и вода из них бежала только холодная. А вместо душа или нормальной ванны стояла большая деревянная бадья с одним краном, из которого вода вообще не текла.
Зато унитаз был практически современной формы и сделан из материала насыщенного золотистого цвета. Я аж захихикала, увидев его – так вот какой ты, пресловутый золотой унитаз!
Кое-как умывшись холодной водой, я скинула сапоги и прилегла на кровать. Уставилась в потолок и принялась усердно думать.
Итак, я в чужом теле и в каком-то пансионе для девиц. Завтра у меня непонятные смотрины, потому что на меня указал некий артефакт. И эта вся информация на данный момент.
Хотя нет, ещё меня зовут Аполлинария, и меня не любит половина местного населения. А некоторые, как, например, целитель, даже откровенно опасаются. Ну и что же ты такое, Аполлинария-фиг знает-как твоя фамилия?!
Я ещё полежала-полежала, дожидаясь, когда на меня снизойдёт озарение, или, хотя бы, обед принесут, и не заметила, как заснула. И приснилась мне квартира моей свекрови, незабвенной Аполлинарии Прокофьевны Сысоевой.
