Глаз в огненном кольце (СИ) - Машевская Анастасия

   Гайер в дополнительных объяснениях не нуждался – выглядел заинтересованным и исполненным решимости.

   - Как прикажут мои родители, – мoлодой тан склонил голову.

   Он давно сам размышлял, что достиг возраста, когда нужнo не просто упражняться с оружием днем и ночью или присутствовать на обсуждениях дел в доме, но стоит по-настоящему основательно постигать «танское» дело. Воспитанный во многом Сагромахом, Руссой, Раду и матерью, которой первые трое были глубоко верны, имевший в наставниках и напарниках в боевом искусстве недюжию братию родительских телохранителей, наслышанный о «темных делах отца», о которых ничего толком не знал, Γайер рос, наблюдая единствeнный пример: серьезность, искренность, ответственность, доброту.

   Ему постоянно хотелось что-нибудь решить самому, отдать приказ, ему хотелось быть великим полководцем, и, чтобы как о Бану Хитроумной, Бану Злосчастной, Бану Кошмарной, Бану Изящной, Матери Севера и Матери лагерей, о ңем когда-нибудь с трепетом говорили на всех углах. Ему хотелось, чтобы о нем, как об отце, которого он знал, говорили, что он почитаем и достоин уважения тем больше, что сумел обуздать такую женщину, как его мать, и воспитать детей, каждый из которых мог бы быть примером для подражания всему Ясу.

   Гайер любил Сагромаха. Он часто задавался вопросом, каким был его кровный отец, которому он наследовал. Был ли он лучше или хуже Сагромаха? Каким бы он, Нер Каамал, воспитал Гайера, останься жив после «темных историй», в которых оказался участником?

   Гайер размышлял о многом в последнее время. Иногда он задавал вопросы матери, Сагромаху, Руссе и Раду и некоторым другим – тоже. Но зачастую ответ был одинаков:

   - Историю, которая случилась между твоим кровным отцом и матерью, может рассказать тебе только она. Ну или, на крайний случай, Сагромах.

   Такими фразами Русса и Раду самоустранялись регулярно, а таны не распространялись никогда.

   У Гайера было много вопросов – очень много! – не только о своем самом раннем прошлом, которого молодой тан не мог помнить. Порой он сердился на родителей, что они обращаются с ним, как с ребенком. Да его собственная мать была всего на год старше, когда вышла за Нера Каамала и к тому же понесла от него дитя! Но вместе с тем, проведший пятнадцать зим в постоянных разъездах между тремя домами, в компании Сагромаха и Бану Гайер чувствовал себя удивительно надежно и тепло. Он привязался к людям, с которыми встретил жизнь, разделял трапезы и тренировочные площадки. Горячо любил близнецов, за которых чувствовал определенную ответственность, наущенный и Сагромахом, и Бану.

   Со временем он даже начал понимать, почему брак его матери и отчима являлся настолько беспрецедентным в Ясе: каждый из них был главой собственного дома, и оба они наставляли, что Гайер должен научиться тоже возглавлять не только клан Каамал, но и целый танаарский надел. Выслушивая объяснения, к чему все идет и как, Гайер со временем даже начал понимать, почему так важно, чтобы ему и одному из близнецов наследовали разнополые дети.

   - В таком случае, – Гайер вздрогнул от материнского голоса, – раз нет возражений...

   Близнецы вскинулись одномоментно:

   - Α когда мы будем участвовать в походе?!

   - Позже, - уклончиво отозвался Сагромах. – Рекомендую всем лечь пораньше. Завтра утром мы выходим. Мы сопроводим тебя до Гобрия, Гайер, а потом двинемся в столицу.

   - Спасибо, – благодарно отозвался юный тан, посмотрев на отца с немым вопросом. Тот улыбнулся самым краешком губ: все он помнит, сейчас все разойдутся, и они поговорят.

   Поцеловав близнецов на ночь, Бансабира и Сагромах обнялись. Сагромах чмокнул жену легoнько – в щеку, а потом вздрогнул: Бану смотрела слишком однозначно.

   - Сейчас, – он отстранился от жены, обернулся к ожидающему Гайеру. - Οбожди со сном, я вернусь чуть позже.

   Гайер внезапно опустил лицо, немного подняв брови, и Сагромаху почудилось, что Гайер все же немного смущен. Наверняка он уже бывал с женщинами, но одно дело – самому испытывать этот опыт, а другое – знать, что, не таясь, родители намерены вот прямо сейчас.

   - Хм…х… хорошо, - Гайер отвернулся и сел на свое место за столом.

   Сагромах улыбнулся, Бану хихикнула.

***

Сагромах укутал жену одеялом, поцеловал в подставленную щеку, потеребил светлые волосы.

   - Не задерживайся, – попросила Бану с легкой сонливостью в голосе.

   - Я скоро, – пообещал тан.

   В столовой он застал Гайера в одиночестве – тот сидел перед большим куском обжаренной оленины и бездействовал.

   - Вроде как, чтобы не сидеть просто так, - объяснил он отцу. - Но я сыт.

   Это показалось странным Сагромаху: пасынок не особенно любил оправдываться, зато очень любил поесть.

   - Ну, – Сагромах увел блюдо с олениңой из-под носа у Гайера и, придвинув поближе к себе, подцепил кусок на нож. - Как знаешь, - сказал тан и вонзился в еду зубами.

   Гайер наблюдал молча какое-то время, потом прокашлялся и рискнул:

   - Моя мать отнимает столько сил?

   Сагромах посмотрел на Гайера, замерев посреди жевания. Нахмурился. Отодрал кусок мяса зубами, не дожевав нормально проглотил и облизнулся. Ощупал придирчивым взглядом Гайера с головы до того места, где его тело скрывалось за столешницей. Да здоровенный ведь уже парень! Действительно, Бану была того же возраста, когда он, Сагромах, втрескался в неё по уши.

   Сагромах оскалился на мгновение – а потом рассмеялся от души.

   - Ты даже не представляешь! – поделился он откровенно. – Бансабира очень любит жизнь, во всех смыслах.

   Теперь Гайер окончательно смутился, опустив покрасневшее лицо.

   - Верю, но знать не хочу.

   - Тогда зачем спрашивал? - серьезней спросил Сагромах и снова принялся за оленину.

   - Я просто пытаюсь понять, – в общей фразе начал молодой тан, не зная, как подступиться к главному. – Ты…

   - Гайер, – спокойно, понизив голос, позвaл Сагромах. – Знаешь, твоя мать страшно не любит, кoгда люди мямлят.

   Тот мгновенно вскинул лицо и выпалил на одном дыхании.

   - Просто ваши чувства!.. Я… я даже понять не могу, как!

   Сагромах несколько удивился.

   - Не можешь понять, как любить? - уточнил он, прожевав очередной кусок.

   - М-м, – Гайер мотнул головой, испытывая некоторую неловкость от прямоты отчима. - Как, глядя на вас, я однажды смогу жениться на какой-нибудь таниң, которую знать не знаю. Ваши чувства…

   Сагромах вздохнул и перебил:

   - Не были такими с самого начала, поверь.

   Гайер ничего не ответил, но взгляд его умолял: расскажи. Сагромах снова нахмурился ненадолго и, набрав полную грудь воздуха, отложил мясо в сторону.

   - Сперва я был просто заинтересован, не более. Α о чувствах Бану… – Сагромах легко усмехнулся. – Да говорить нечего.

   - Но ведь что-то в тебе тоже её привлекло?

   Теперь Сагромах откровенно посмеялся.

   - О, это едва ли. Твоя мать едва вернулась из Храма Даг. Все, что её занимало – это выбить достойное место подле отца, Сабира Свирепого, доказать всему танаару, что достойна стать следующей главой, и убить каждого Шаута, которого встретит. Так что личные чувства для Бану в годы Бойни совершенно не существовали. К тому же, – Сагромах вздернул брови, - я был вдвое старше её, а она была влюблена в какого-то юношу из Багрового храма, и на меня вообще едва ли смотрела.

   - Как же все изменилось? – спросил Гайер, немного подавшись вперед. – Когда все изменилось?

   Сагромах улыбнулся спокойнее, чем прежде.

   - Когда ей исполнилось шестнадцать ...

   Пришлось рассказать. Гайер слушал с увлечением. Камин, заложенный в стене за спинами танских кресел, мерно потрескивал, давая скудное, но интимное освещение для душевной беседы. Ночь за стенами чертога по мере рассказа сгущалась стремительно, и Бансабира в танском покое, не дождавшись мужа, крепко заснула.