Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

— Ну и сопи себе дальше, старый бука! — и тут же заливисто засмеялась. — А я тебе расскажу, что мне приснилось-привиделось.

По лицу ее пробежала тень, а щеки, и без того бледные, подернулись пеплом. Но почти тут же девица вскочила с лавки и вновь закружилась по избе, приземлившись теперь лишь возле небольшого узкого столика, на котором возлежало тусклое, совсем запылившееся зеркальце.

Черная змея косы тут же упала на пол и мягко изогнулась на спине.

Снежка одним движением ухватила резную рукоять, но не стала любоваться на свое отражение, отложила, лишь игриво завертела головой. Была она и впрямь хороша собой. Находясь в той прекрасной поре, когда детская порывистость уже сменилась девичьей грацией, но еще не перешла в женскую размеренность, девица для своих лет была не очень рослой, даже хрупкой. Из-за этого казалась она словно ненастоящей, воздушной. Тронь — и рассыплется в руках, растает. Узкие плечи и гибкий стан были сокрыты белой сорочкой, почти сливающейся с бледной кожей, и от этого водопад угольных волос казался стократ чернее. На милом лице, все еще хранившем следы детской вздорности, под небольшим носиком расположились припухшие губы, которые были всегда чуть приоткрыты. И оттого создавалось впечатление, что Снежка или рассеянна, или удивлена. Но то сразу проходило, стоило заглянуть в ее глаза. Два большущих озера цвета весеннего стылого неба встречали любопытных такой бездонной пустотой, что не каждому суждено было оттуда выплыть. Ох, и немало приходилось гонять тяте кочетов-женихов, с прошлой весны ошивавшихся под окнами терема и не дававших проходу красавице на базаре. Случалось особо горячих юнцов и дубьем охаживать, и в провожатые к девице ставить крепкого родича, дабы неповадно было. Как вошла девка в пору, уже не одно молодецкое сердечко сгубила.

Продолжая прихорашиваться, то проводя по точеным серпам бровей, то тут же шаловливо вздергивая пальчиком нос, Снежка заговорила:

— Сладко спала я, тятя. Дивно. Только… — На лицо ее вновь набежала тень. — Под самое утро приснился мне сон странный, сон страшный.

Она умолкла надолго и обвела их нехитрое жилье пространным взглядом. Будто видела в первый раз и бревна стен, и грубые скамьи вдоль них, и темный угол-алтарник, обиталище предков. В сумерках, в робких рассветных лучах, что пробивались сквозь схлопнутые еще ставни, вдруг показалось ей все каким-то чужим, мрачным. Но девушка фыркнула, зажмурилась, и дурное видение пропало.

— Сон, — протянула она и чуть повернулась к тяте. — Будто бегу я босая по лесу зимнему, ночному. Кругом лишь стволы деревьев голых, тянут ко мне лапы кривые, черные. Но не боязно мне и не холодно. Словно как дома я и кругом все родное. Бегу я, быстро бегу. Хрустит под ногами босыми снег, и я даже в ночи кромешной вижу, что белый он, нетронутый.

На миг девушка задумалась, опустила глаза и перекинула через плечо косу. Стала теребить, в руках дергать.

— И бегу я, словно ищу кого-то. Очень, очень мне найти нужно. А впереди только лес. И позади. Со всех сторон лишь снег, ночь и деревья. И нет этому конца-края. А внутри меня, вот здесь, — девица приложила руку к груди, почти у самой шеи. — Будто льдом все сковало.

Тятя, что продолжал сопеть в углу и явно не собирался вставать в такую рань, а тем более отвечать дщери-болтушке, только протяжно присвистнул. Но Снежке и не требовалось ответа. Продолжая крутить в пальцах смоль волос и окончательно растеряв недавнюю свою беззаботность, она добавила тихо:

— И казалось мне, будто смотрит кто-то мне вослед. Злой. Страшный!

Она умолкла совсем, долго-долго глядя перед собой. Даже мять несчастную косу забыла.

— Ой, заболталась я с тобой, лежебока! — вдруг как ни в чем не бывало захохотала она, вспорхнула с лавки и помчала к сундукам. А уже через миг из утробы узорчатых коробов полетели цветастые тряпки и наряды.

На мгновение из этого вороха вынырнуло ее бледное улыбающееся личико. Показав розовый язычок куда-то в сторону темного угла тяти, Снежка произнесла слегка капризно:

— С тобой заболтаешься, все утро красное пропустишь. А там вон какие погоды. Снега с ночи намело, ух. Все кругом белым бело, небось. Побегу ножки разомну да пройдусь по округе, — она хихикнула, выставив перед собой бледно-голубой платок. — Ты только не тревожься!

И вновь юркнула почти целиком в нутро сундука.

Тятя лишь протяжно вздохнул.

[43] Отрадовались — на поминках принято было не только печалиться, но и радоваться, вспоминать светлые и хорошие моменты с усопшим, даже танцевать и петь песни, так как считалось, что излишняя скорбь может «вернуть» покойника в виде упыря.

[44] Поршни — вид обуви. Делались из кожи, по форме похожи на чешки. Крепились веревками к голени.

[45] Казя — уменьшительное от казатель, т.е. наставник.

6. Сказ про Снегурочку-красу и любовь горячую (часть 3)

А Вересы были не такой уж маленькой деревенькой, как могло показаться на первый взгляд.

Еще не острог, и уж тем более не град стольный, но изрядно раскинулось урочище меж полей и лесов, на добрую версту вширь. Оно и понятно, места здесь хожие на торговые пути и бойкие на промысел, да и река не сказать, чтобы далеко. По зиме, понятно, когда лед встал, то не особо в пользу, кроме как рыбу в проруби поудить, а вот в остальное время водный путь с севера на юг. Тут тебе и торговцев приютить уважить, и речным братьям приют сыскать. А уж те в долгу не останутся, понимают ватажники, что с местным населением лучше лад иметь. Укроют, коль беда какая. А потому насчитывали широкие Вересы уже без малого дворов сорок. Обзавелись и крепким частоколом в два мужицких роста, и дозорными башнями, и даже небольшим торговым рядом. Да и избы-домишки простых людей обросли давно где пристройками, а где и вторым этажом — разживался, жирел люд местный. Была в том заслуга покойного головы или же справных торговых дел, не суть важно, но в том, что именно Вересы попались на пути нашим путникам, то оказалось большой удачей. Могли бы зимовье и в каком захолустье коротать на три избы и курятник.

Такая жизнь, почти острожная, шумная, суетная была близка Отеру и освоился он быстро. По нраву пришелся он и боярину Цтибору, а потому в свободные часы пропадал в хоромах последнего, сиживая за столами со знатными селянами да с военными мужами. Стал он в урочище своим, но и спрос был как со всех. Впервые, наверное, к Отромунду относились как к мужу, хоть и молодому, но порядком уже повидавшему. И лестно, конечно, парню было то необычайно. С головой ушел он в выполнение дозорных обязанностей, которые, надо сказать, оказались не такими уж и обременительными — знай себе, как звякнет у ворот колокол, иди в окрест вдоль частокола да высматривай, чтобы какая погань или подозрительные людишки не пробрались. Чтобы тати в мирное селение не лазали. Тут уж не нужно было особой ловкости иметь.

Прошло уж больше месяца с тех пор, как путники прибились на постой в урочище, и как-то сама собой жизнь вошла в размеренную колею. Молодец, с усердием и тщанием блюдящий свои обязанности по ночному дозору, днем или отсыпался в выделенном ему углу, или же сиживал за братиной у Цтибора.

Бирюк же, по обыкновению своему сторонящийся всяких сборищ, подался в охотники. Пропадал почти все время в окрестных чащах. То ли силки проверял, то ли зверя загонял.

Виделись они редко, каждый занят своим делом. И напоминало это их прежнюю жизнь в Опашь-остроге, когда лишь иногда в вечерние часы или же после какой досады прибегал юноша к развалине на болотных окраинах в гости к дядьке. Только теперь вместо покосившейся хижины была сгоревшая башенка. Такие же руины, если разобраться.

Дни текли, становясь похожими один на другой.

Отгуляли всем селом зимний карачун, шумно и весело прогоняя холод. Ох и набегался тогда Отер. Носился как молодой петух по всем улицам с зажженным факелом, размахивал им и по обычаю приговаривал: «Пусть зима будет снежной, чтоб земля была щедрой!» И пока мимо него мелькали яркие всполохи огней, силуэты людей, пока слышались вокруг укладные песни да «добрилки», жалел юноша, что так не любит дядька подобных гуляний. Часто не хватало парню родной души рядом, но все понимал он. Как говаривал тятя — у каждого свое нутро, и под себя другого не переделать. Да и чего уж, взрослые мужики все же, каждый своим занят. Один в темных лесах на охоте, а другой вот… бегает с факелом, причиталки выкрикивает.