Боярыня Марфа (СИ) - Теплова Арина

— Олежка, тащи сюда чернила! — продолжал командовать Сидор. Через миг мне на колени поставили деревянный писчий набор с бумагой и пером. — Сейчас письмо напишешь, Марфушка. Прощальное. Для кобеля боярского. Что передумала за него замуж идти и что уезжаешь с детьми.

Я подняла по Сидора дикий взор, поняла, что он задумал. Ведь письмо, написанное моей рукой, точно может остановить Кирилла. И он не будет искать меня, ведь я якобы сама уехала, по своей воле.

— Пиши, Марфушка! И в конце напиши, что запрещаешь искать тебя. Иначе прогневаешься на него.

— Я не буду этого писать, — пролепетала я, нервно мотая головой.

Понимала, что этим письмом сама себе перекрою путь спасения от Сидора. Только Кирилл мог меня спасти от этого безумца.

— Будешь, медовая. А не то, твоего сыночка сейчас на тряпки порежем. А ну, Борька, покажи, что я не шучу!

Мужчина, что удерживал мальчика, быстро вытянул нож и полоснул лезвием по ладони мальчика. Хлынула кровь.

— Матушка! — вскрикнул от боли Андрейка.

А я в ужасе закричала, дернулась с лавки и вскочила на ноги, но кинжал Сидора опять оказался у моего горла.

— А ну сядь! Пиши, сказал! Терпение мое на исходе, Марфушка! Клянусь, прирежу твоего сосунка!

У меня на глаза навернулись слезы, и я в истерике выпалила:

— Не трогай Андрея, пожалуйста! Я напишу, как скажешь, напишу!

Глава 54

Глотая горькие слезы, я написала всё, как сказал Сидор: о том, что Черкасов мне противен, что я уезжаю с детьми и пусть он меня не ищет. Я пыталась написать всё как можно быстрее, потому что Андрейка, сжав в кулак раненую ручку, так и метался в руках второго злодея.

Едва поставив свою подпись, я хотела броситься к сыну, но Сидор велел:

— Кольцо снимай!

— Кольцо?

— Да. Вот этот перстень с красным яхонтом! Оставим с письмом, чтобы этот сукин сын точно поверил, что ты уехала.

Я стянула обручальное кольцо и бросила его на лист бумаги. Только после этого Сидор разрешил мне прибиться к сыну. Мужик, удерживающий его, отошел. Я тут же начала осматривать руку Андрея. Порез был небольшим, совсем легким. Явно сделан так, чтобы не причинить большой вред мальчику, но чтобы до смерти напугать меня.

Я быстро промыла руку сына водой, перевязала его ладонь своим платком. В это время в спальню принесли мою одежду, и Сидор приказал:

— Одевайся, Марфушка, да побыстрее, и сосунка собери. Уходить надо. Не ровен час эти проснутся.

Уехали мы из дома Кирилла глубокой ночью, ещё даже не пропели первые петухи. Слуги и охранники Черкасова так и спали беспробудным сном на своих местах: кто в кровати, кто у дверей. Письмо для Кирилла и его перстень Сидор оставил на столе в его кабинете. Мне разрешили взять только одну смену одежды для меня и детей.

Но самым печальным во всем этом было то, что я вдруг осознала, что люблю Кирилла. Что теперь, когда меня насильно увозили из его дома, я чувствовала, что мое сердце плачет от предстоящей разлуки. Я не хотела расставаться с ним, и по-настоящему жаждала стать его женой.

Вскоре мы вышли на улицу. Я с яростной надеждой оглядывалась по сторонам. Надеялась, что кто-то увидит нас, заметит, что я и дети под конвоем этого разбойника, и, возможно, расскажет об этом Кириллу. Но, как назло, в это предрассветное время на улице было пустынно. Меня с детьми затолкали в небольшой возок, а Сидор и трое его людей верхом поехали позади.

На боярский двор Адашевых, в мою бывшую усадьбу, мы прибыли уже на рассвете. Всю дорогу, что нас везли под охраной Сидор и его разбойники, я старалась не плакать. Дети и так были напуганы всей вакханалией, что произошла в доме Кирилла, и только боязливо жались ко мне и молчали. Я же пыталась утешить их ласковыми словами, говорила, что всё будет хорошо.

Но что будет хорошо, я сама не верила. Понимала, что отныне я должна буду подчиняться Сидору и исполнять его волю и желания, иначе он отыграется на детях.

Сидор сам выволок меня из возка и, удерживая за локоть, гаркнул одному из своих людей:

— Ворота на запор, и чтобы без моего ведома ни одна мышь не проскочила. Все кто выходит у меня лично дозволения спрашивать!

— Слушаюсь, Сидор Иванович, — кивнул мужик, поклонившись.

Под конвоем Сидора и двух его молодчиков, которые держали детей на руках нас завели в хоромы.

— Митька! Детятей в их прежнюю горницу определи, да няньку им найди, — велел Сидор другому своему холопу, едва мы вошли в усадебный дом. — А Марфушку пока в моей опочивальне заприте.

— Я хочу с детьми, Сидор! — возмутилась я.

— В ну, цыц, крикливая баба! — прорычал он мне в лицо. — Я сам решу, чего тебе делать, и дети пока не твоя забота.

Все мои попытки возмутиться были проигнорированы. Мужик обхватил меня за руку, потащил в нужную горницу. Неожиданно у нас на пути появилась Василиса, кухарка, которая ненавидела меня.

— Опять эту заполошную притащил, — раздался ее недовольный возглас в сторону Сидра.

— Тебя не спросил, Васька! Знай свое место! — прикрикнул Адашев на женщину. — На кухню ступай!

— А, ну ясно, — проворчала в его сторону кухарка, подперев руки в бока. — Только когда эта мамошка тебя опять объегорит, ты в мою теплую постельку-то не суйся, яхонтовый. Не пущу!

— Прочь пошла, дура! — прорычал ей в ответ Сидор и обратился к другому мужику из холопов. — Бориска, убери Ваську с глаз долой. Пока не зашиб ненароком.

Тот поклонился и тут же жестко схватил молодую женщину за плечо и увел ее прочь. А я поняла, что кухарка была любовницей Сидора. И похоже ее ненависть ко мне была обусловлена не только моим непотребным поведением, а еще и ревностью к этому дикому Сидору.

Меня заперли в бывшей спальне моего мужа, которую теперь занимал Адашев. Я вмиг выглянула в слюдяное окно. Оно было почти на семь метров от земли в высоком тереме. Очень высоко для побега.

Но все равно мои мысли последние два часа кружили только в одном направлении. Надо было как-то затуманить Сидору голову и попытаться с детьми сбежать из усадьбы. И бежать из Новгорода так далеко, как только это возможно. Может быть, куда-нибудь на юг государства, там, насколько я знала, обитало много беглых людей, которые скрывались от властей.

Я отчетливо знала, для чего меня заперли в спальне Сидора, и следующие часы, сидя в одиночестве, морально готовила себя к приходу своего тюремщика. Около полудня мне принесли поесть. Мужик поставил поднос с горячими щами и хлебом на дубовую скамью и тут же ушел. Есть я не хотела, а лишь переживала о том, как там мои малыши.

Сидор пожаловал в опочивальню ближе к вечеру, хмельной и довольный. Затворив дверь на засов, прямо с порога начал скидывать с себя одежду, вызвав у меня настоящую панику. Как я ни готовилась морально к этому мерзкому действию все эти часы, но мое существо вмиг взбунтовалось.

С наглой ухмылкой на губах, Сидор приблизился ко мне в одной рубахе и штанах и спросил:

— Успокоилась, медовая?

— Не подходи, Сидор, — прошипела я, пятясь от него. — Я не хочу тебя и никогда не захочу.

— Да плевал я на твое хотение, Марфушка, — хмыкнул он, протягивая ко мне руку и с угрозой добавил: — Не хочешь сама, так силой возьму. Себе же худо сделаешь.

В ужасе от его слов я попыталась отбежать, устремившись к двери. Но он ловко поймал меня за косу, сдернув с волос головной убор, и жестко сжал в своих ручищах. Меня обдало мерзким запахом мужского пота и соленой рыбы, и я брезгливо поморщилась. Сидор же уже прижал меня к своей груди, нагло ощупывая мои бедра и живот, и хрипел мне в ухо:

— Приворожила меня, зазноба. Ни одну бабу не хочу опосля тебя.

Я пыталась сопротивляться, но все было бесполезно. Через миг он повалил меня на мягкую перину. Упав лицом на подушку, я в панике продолжала сопротивляться, чувствуя, как этот изувер задирает подол моего платья, навалившись сверху.